По мере того как я все глубже погружался в это летаргическое состояние, мне казалось, что исчезают дома, улицы, весь Мадрид. На какое-то мгновение мне почудилось, что омнибус погрузился в самое глубокое из морей: сквозь окна виднелись тела огромных китов, жадные щупальца множества больших и крохотных медуз. Мелкие рыбешки, трепыхая хвостиками, скользили вдоль стекол, а некоторые пялились внутрь своими большими золотистыми глазами. Все это: ракообразные небывалой формы, огромные моллюски, звездчатые кораллы, губки и великое множество двустворчатых раковин, огромных и безобразных, каких я в жизни не видывал,— проплывало бесконечной чередой. В омнибус были впряжены какие-то невиданные морские чудища, их крылья, без устали взмахивая, вспенивали массу воды, рассекая ее, словно лопасти гребного винта. 

Это видение постепенно исчезло. Потом мне показалось, будто омнибус легко парит в небесах, неподвластный ветрам. За окнами ничего не было видно, ничего, кроме бескрайнего простора. Иногда нас окутывали облака, внезапно разразившийся проливной дождь барабанил по империалу. Время от времени мы вдруг выныривали на безоблачный, залитый солнцем простор и тут же вновь окунались в туманное нутро огромных облаков, то багровых, то желтых, то опаловых, то аметистовых, которые мы, устремляясь вперед, оставляли позади. Потом мы проплывали сквозь сверкающие массы мельчайшей золотой пыли, парившей в воздухе. Мне чудилось, что эта пыль вылетает из-под колес, перемалывающих солнечный свет. Она становилась то серебряной, то зеленой, словно изумрудная мука, то, наконец, пурпурной, как рубиновая пыль. Омнибус будто бы влекло некое крылатое апокалипсическое животное, превосходящее силой Пегаса и неустрашимостью — дракона. Громыхание колес напоминало шум огромных крыльев ветряной мельницы или, скорее, гудение шмеля величиной со слона. Мы летели в бесконечном пространстве, и казалось, что полет этот будет вечным. Мы летели на высоте многих лиг над землей, которая простиралась под нашими ногами, а на земле были Испания, Мадрид, Саламанка, Каскахарес, графиня, граф, Мударра, неизвестный влюбленный и все остальные. 

Но вскоре я глубоко уснул, и омнибус уже никуда не летел, исчезло даже само ощущение, что я еду. Не оставалось ничего, кроме монотонного и глухого стука колес, непременного спутника наших кошмарных снов, будь то в поезде или в каюте парохода. Я заснул... О несчастная графиня! Я увидел ее столь же ясно, как вижу сейчас бумагу, на которой пишу. Вот она сидит у ночного столика, подперев щеку рукой, печальная и задумчивая, как воплощение меланхолии. У ее ног свернулась собачка, которая показалась мне такой же печальной, как и ее очаровательная хозяйка. 

Ничто не мешало мне получше рассмотреть эту женщину, которая представлялась мне олицетворением несчастья. Это была высокая блондинка с большими выразительными глазами, изящным и скорее крупным, чем маленьким носом безукоризненной формы, плавно переходившим в дуги красиво изогнутых бровей. Она была причесана очень просто, и по этому, да еще по одежде было понятно, что она никуда не собирается сегодня. Что за невыразимо ужасный вечер! Я с растущей тревогой рассматривал прекрасную женщину, тайну которой я так хотел разгадать, и мне показалось, что я могу читать мысли на ее благородном челе, на котором бремя раздумий оставило несколько чуть заметных следов, которые со временем превратятся в морщины. 

И вдруг дверь открывается и входит какой-то мужчина. Графиня вскрикивает от неожиданности и встает в сильном волнении. 

— В чем дело? — говорит она.— Рафаэль... Это вы... Какая дерзость! Как вы сюда вошли? 

— Сеньора,— отвечал статный молодой человек.— Вы меня не ждали? Я получил ваше письмо... 

— Мое письмо? — еще больше волнуясь, воскликнула графиня.— Я не писала вам никакого письма. И зачем мне было его писать? 

— Сеньора, посмотрите,— возразил молодой человек, доставая письмо и показывая его графине.— Это же ваш почерк, несомненно ваш. 

— Боже мой! Что за дьявольские козни!—про-^ изнесла графиня в отчаянии.— Я не писала этого письма. Это ловушка, в которую меня хотят заманить... 

— Сеньора, успокойтесь, мне очень жаль... 

— Я все понимаю... Этот негодяй... Я догадываюсь, что он задумал. Уходите сию же минуту... Но уже поздно, я уже слышу голос мужа. 

И действительно, в соседней комнате послышался громовой голос, и в тот же миг вошел граф. Изобразив удивление при виде молодого кабальеро и наигранно рассмеявшись, он обратился к нему: 

— О Рафаэль! Вы здесь... Давненько вы у нас не бывали... Вы пришли к Антонии... В таком случае не выпьете ли вместе с нами чаю? 

Графиня с мужем посмотрели друг на друга с нескрываемой враждой. Молодой человек от смущения едва смог ответить графу на приветствие. Я видел, как входили и выходили слуги, как они подали чай и удалились, оставив хозяев и гостя одних. Должно было произойти что-то страшное. 

Они расселись: графиня была чуть жива, граф напустил на себя беззаботную веселость, словно хмельной, а молодой человек молчал и только односложно отвечал на его вопросы. Графиня разлила чай, и граф подал Рафаэлю одну из чашек, причем не первую попавшуюся, а определенную. Графиня посмотрела на эту чашку с выражением такого ужаса, что, казалось, самообладание совсем покинуло ее. Они пили молча, ели вкусное печенье фирмы «Хантли и Пальмерс» и прочие лакомства, какие обычно подаются к чаю. Вскоре граф вновь громко рассмеялся с неестественной веселостью, которую он напустил на себя в этот вечер, и сказал: 

— Что это мы приуныли! Из вас, Рафаэль, слова не вытянешь. Антония, сыграй что-нибудь, мы давно тебя не слушали. Скажем, эту пьесу... которая называется... Ты превосходно ее играешь. Ну же, садись к роялю. 

Графиня хотела что-то сказать, но у нее словно отнялся язык. Граф так посмотрел на нее, что несчастная подчинилась жуткому выражению его глаз, словно голубка, загипнотизированная удавом. Она поднялась, направилась к роялю, и уже там муж, должно быть, сказал ей нечто такое, что повергло ее в еще больший ужас, так что она полностью покорилась его дьявольской власти. Графиня заиграла. Множество нот — от самых низких до самых высоких — зазвучало разом. Руки ее в одно мгновение разбудили сотни звуков, молча дремавших в глубине инструмента. Поначалу музыка казалась каким-то нестройным набором звуков, который скорее поражал, нежели ласкал слух; но вскоре буря утихла, »из этого разноголосья возникла мрачная погребальная мелодия, похожая. Я словно бы слышал скорбное пение монастырского хора, сопровождаемое хриплым звучанием фаготов. Затем послышались жалобные стоны, словно это плакали души, обреченные в чистилище на непрестанное моление об отпущении грехов, которое будет ниспослано им очень нескоро.