Погруженный в эти мысли, я поднял глаза и обвел взглядом пассажиров, и — о ужас! — передо мною был 

1 Понсон дю Террай Пьер Алексис (1829—1871), М о н-тепен Ксавье де (1823—1902) —французские писатели, авторы многих бульварных романов. 

человек, при виде которого мороз пробежал у меня по коже. Пока я был поглощен чтением обрывка газеты, омнибус успел сделать несколько остановок, на которых кто-то входил, а кто-то выходил. На одной из них и вошел этот человек, чье внезапное появление произвело на меня столь ошеломляющее впечатление. Это был он, дворецкий Мударра, собственной персоной. Он сидел передо мной, колени наши соприкасались. В мгновение ока я осмотрел его с ног до головы и сразу же узнал по описанию, которое только что прочел. Ошибки не могло быть: это был он, вплоть до мельчайших деталей одежды. Я узнал его по смуглому лоснящемуся лицу, по всклокоченным волосам, пряди которых торчали в разные стороны, словно змеи Медузы-Горгоны, по глубоко посаженным глазам под густыми кустистыми бровями, по бороде, такой же всклокоченной и запущенной, как и волосы, по ногам, повернутым внутрь, как лапы попугая, и, наконец, во взгляду. Словом, это был он — по лицу, по костюму, по манере кашлять, даже по тому, как он сунул руку в карман, чтобы заплатить за проезд. 

Внезапно я увидел, как он достал бумажник, и заметил на нем большую позолоченную «М» — начальную букву его фамилии. Он открыл его, вытащил какое-то письмо и с дьявольской ухмылкой посмотрел на конверт. Мне даже показалось, что он произнес сквозь зубы: «Почерк и впрямь не отличить!» Это было небольшое письмо в конверте, надписанном женской рукой. Он внимательно рассматривал его, любуясь своей гнусной работой, пока не заметил, что я с нескрываемым любопытством, забыв приличие, слишком подался вперед, пытаясь разобрать надпись на конверте. Тогда он спрятал письмо, посмотрев на меня так, что меня будто громом поразило. 

Омнибус ехал дальше, и за то недолгое время, пока я успел прочесть газету, поразмышлять о вещах столь странных и увидеть перед собой самого Мударру, превратившегося из персонажа романа во вполне реального моего попутчика, он миновал улицу Алкала, проехал площадь Пуэрта-дель-Соль и торжественно въехал на улицу Майор, прокладывая себе дорогу среди других экипажей, подгоняя ротозеев-извозчиков и обращая в бегство пешеходов, которые в суматохе, оглушенные множеством самых разных звуков, замечают надвигающуюся на них громаду, когда она уже совсем рядом. 

Я все разглядывал этого человека, как разглядывают какой-нибудь предмет, в реальном существовании которого не вполне уверены. Я не отрывал взгляда от его омерзительной физиономии, пока он не встал, попросил остановить омнибус и вышел, затерявшись тут же в уличной толпе. Несколько человек вышло, кто-то вошел, и живая декорация полностью сменилась. 

Любопытство мое все возрастало. И если поначалу события, вызвавшие мой интерес, существовали лишь в моем воображении как совпадение нескольких впечатлений от беседы и чтения, то теперь все это превратилось в несомненную и очевидную реальность. 

Когда человек, которого я принимал за злодея дворецкого, вышел, я задумался об эпизоде с письмом и все объяснил по-своему, не желая уступить в полете фантазии автору романа, который читал в газете. Мударра, решил я, желая отомстить графине — о несчастная сеньора! — подделывает ее почерк и пишет письмо некоему молодому кабальеро, с которым якобы она прошла сквозь все. В письме она назначает ему свидание у себя в доме. Молодой человек приходит в назначенный час, и тут же появляется муж, которого не преминули известить, чтобы он застал свою неверную жену. Ах, эти удивительные свойства воображения! То, что в реальной жизни едва ли могло произойти, в романе идет как по маслу. Графиня падает в обморок, любовник в замешательстве, муж совершает какое-нибудь безумство, а за портьерой — зловещая фигура дворецкого, который упивается своей дьявольской местью. 

Вот такой оборот придал я, прочитавший на своем веку множество дрянных романов, тому, что подсознательно зрело в моем воображении под впечатлением рассказа моего приятеля, чтения газеты и вида незнакомца. 

IV 

Омнибус продолжал свой путь. И то ли из-за жары, которая так чувствуется внутри, то ли из-за размеренного и монотонного движения, меня укачало, и я задремал. Я почувствовал, как у меня отяжелели веки, склонился на левый бок, облокотившись о сверток с книгами, и закрыл глаза. В этом состоянии я продолжал видеть перед собой вереницу лиц, мужских и женских, бородатых 

1 На месте преступления (лат.). 

и бритых, смеющихся, надменных и серьезных. Потом мне почудилось, что, подчиняясь сокращению некоего общего мускула, все эти лица корчат рожи и подмигивают, открывая и закрывая глаза и рты, выставляя напоказ зубы самых разных оттенков и форм — от белоснежных до совсем желтых, от острых до тупых и изъеденных. Я видел восемь огромных и крохотных носов, торчавших под восемью парами глаз, самых разных по цвету и выражению. Рты то разевались в приступах немого хохота, то вытягивались вперед, образуя остроконечные рыла, напоминавшие забавную морду какого-то благородного животного, над которым тяготело проклятие оставаться безымянным. 

Позади этих восьми лиц, безобразные гримасы которых я только что описал, я видел, как мимо окон омнибуса, который, казалось, мчался с головокружительной быстротой, проносилась улица со всеми ее домами и пешеходами. Мне по крайней мере казалось, что он мчится быстрее, чем поезда - и наши, и французские, и английские, и американские. Он несся с такой скоростью, какую только можно себе представить, когда речь идет о перемещении твердого тела.