Так я размышлял, пока омнибус поднимался по улице Алкала. Внезапно стук от падения свертка с книгами, свалившегося на пол, отвлек меня от моих сумбурных мыслей. Я тут же поднял сверток и невольно посмотрел на обрывок газеты, в который были завернуты тома, пробежав машинально несколько строчек. И вдруг я почувствовал, как живо разгорелось мое любопытство. Я прочел нечто, весьма меня заинтересовавшее, а некоторые имена, упоминавшиеся в газете, равно поразили мои глаза и память. Я поискал начало, но не нашел: газета была оборвана, и единственное, что мне удалось прочесть, поначалу из простого любопытства, а затем со все возрастающим нетерпением, было следующее: 

«Графиня испытывала неописуемое волнение. Присутствие Мударры, этого дерзкого дворецкого, который, забыв о своем низком происхождении, осмеливался пялиться на столь высокородную особу, внушало ей постоянную тревогу. Этот подлец не переставал шпионить, следить за ней, словно за пленницей. Его уже не останавливало никакое уважение. Слабость и беззащитность столь блистательной сеньоры ничуть не смущали его в осуществлении гнусных и коварных намерений. Позабыв всякое приличие, Мударра вторгся однажды в покои графини, и она, бледная и взволнованная, охваченная ужасом и стыдом, не нашла в себе сил, чтобы указать ему на дверь. 

— Не пугайтесь, ваша милость, сеньора графиня,— произнес он с натянутой и зловещей улыбкой, которая еще больше смутила графиню,— я не причиню вам зла. 

— О господи! Когда же прекратится эта пытка,— воскликнула графиня, бессильно опуская руки.— Уходите, вы требуете от меня невозможного. Какая подлость! Так гнусно воспользоваться моей беззащитностью и равнодушием моего мужа, единственного виновника стольких несчастий! 

— О, как вы жестоки, сеньора графиня! — продолжал неумолимый дворецкий.— Если бы у меня в руках не было доказательства вашего падения, если бы я не мог раскрыть глаза сеньору графу на некоторые подробности... ну... относительно этого юного кабальеро... Но нет, я не собираюсь злоупотреблять всем этим. Вы в конце концов поймете меня, когда убедитесь, насколько бескорыстна истинная любовь, которую вы сумели внушить мне. 

Говоря это, Мударра сделал несколько шагов к графине, но та с отвращением и ужасом отпрянула от этого чудовища. 

Мударра был человеком лет пятидесяти, смуглым, приземистым и кривоногим, с жесткими всклокоченными волосами, большим клыкастым ртом. Глаза его, скрытые наполовину под черными широкими и густыми бровями, выражали в эту минуту животную похоть. 

— Ах, гадюка! — воскликнул он в ярости, видя естественное отвращение графини.— Конечно, куда мне до какого-нибудь расфранченного молокососа! Что вы ломаетесь, ведь знаете, что я могу рассказать сеньору графу... И он мне поверит, можете не сомневаться. Сеньор граф так доверяет мне! Все, что я ему ни скажу,— для него как слово господне... Ну, а раз он ревнует... стоит мне показать ему записку... 

— Подлец! — вскричала оскорбленная графиня в порыве благородного гнева.— Я невинна, мой муж и слушать не станет столь гнусную клевету. Но даже если бы на мне и был грех, я предпочла бы лучше тысячу раз быть презираемой своим мужем и всем светом, чем купить себе спокойствие такой ценой. Убирайтесь отсюда сию же минуту. 

— У меня тоже крутой нрав, сеньора графиня,— произнес дворецкий, едва сдерживая бешенство,— у меня очень крутой нрав, и если меня разозлить... Раз вы не хотите по-хорошему, пеняйте на себя. Уж я-то знаю, что мне делать. До сих пор я был слишком снисходителен. В последний раз предлагаю вашей милости: будем друзьями, и не толкайте меня на безрассудство... словом, сеньора... 

При этих словах пергаментная кожа его лица с резко выделявшимися на ней желваками растянулась в некое подобие улыбки. Мударра сделал несколько шагов, словно намереваясь сесть на диван рядом с графиней. Та с криком вскочила. 

— Нет! Убирайтесь! Негодяй! И некому заступиться ча меня. Убирайтесь! 

Дворецкий в этот миг был подобен хищнику, от которого ускользнула добыча, которую он уже держал в когтях. Он чертыхнулся, погрозил графине и не спеша вышел. Графиня, дрожа всем телом, забилась в дальний угол комнаты и с замиранием сердца прислушивалась к удаляющимся шагам, приглушенным ковром соседней комнаты. Она вздохнула, лишь когда он был уже доста- 

точно далеко, закрыла двери и попыталась уснуть, но сон не шел: перед ее глазами стоял образ этого чудовища. 

Глава X. Заговор. Выйдя из комнаты графини, Мударра направился к себе и в сильном нервном возбуждении принялся перебирать письма и бумаги, бормоча сквозь зубы: «Уж больше я терпеть не стану, она мне за все заплатит сполна». Затем он сел, взял перо и положил перед собой одно из этих писем. Тщательно изучив его, он принялся писать другое, старательно подделывая почерк. Взгляд его с лихорадочным беспокойством перебегал с оригинала на копию, пока, наконец, этот упорный труд не был завершен. Почерком, совершенно неотличимым от оригинала, он, выдумав все от первого до последнего слова, написал следующее письмо: „Я обещала вам свидание и спешу..."» 

На этом месте газета была оборвана, и я не смог прочесть то, что произошло дальше. 

III 

Уставившись на сверток, я принялся размышлять о том, какая связь существует между тем, что рассказал мне сеньор Каскахарес, и сценой, попавшей на страницы этой газетенки из какого-нибудь пустого романа Понсо-на дю Террайя или Монтепена *. «Вероятно, какой-то вздор»,— сказал я себе. Однако образ графини уже пробуждал во мне немалый интерес. Несчастная жертва этого чудовища дворецкого, который существует лишь в больном воображении какого-то романиста, весь талант которого в том и состоит, чтобы приводить в ужас доверчивых людей. Но что же все-таки предпримет этот злодей, движимый чувством мести? Он ведь способен придумать какое угодно гнусное злодеяние из тех, какими обычно заканчиваются захватывающие эпизоды. А как поступит граф? А этот юнец, о котором говорили Каскахарес в омнибусе и Мударра в газете? Что он сделает и кто он такой? Что общего у графини с этим неизвестным молодым кабальеро? Много бы я дал, чтобы узнать...