— И куда же вы направляетесь? — спросил Каскахарес, глядя поверх своих синих очков, из-за чего мне казалось, что на меня уставились четыре глаза. 

Я ответил ему уклончиво, но он, не желая, конечно же, упустить случай выведать что-нибудь интересное, продолжал засыпать меня вопросами: «А такой-то что поделывает? А такой-то где сейчас?» — и все в том же роде. Однако и эти его расспросы остались без ответа, который мог бы удовлетворить его любопытство. 

Видя наконец, сколь тщетны его попытки завязать разговор, он пошел по пути, более свойственному его общительному характеру, и принялся выкладывать все, о чем ему так не терпелось рассказать. 

— Бедная графиня! — произнес он, качая головой и изобразив на лице выражение самого искреннего сочувствия.— Если бы она прислушалась к моим советам, то не оказалась бы в таком ужасном положении. 

— О да, конечно! — машинально согласился я, отдавая, в свою очередь, долг сочувствия сеньоре графине. 

— Представьте себе,— продолжал он,— она оказалась целиком во власти этого человека! И кончится тем, что он станет хозяином в доме. Бедняжка! Она думает, слезами и жалобами можно все исправить, но увы. Нужно немедленно на что-то решиться. Потому что человек этот — подлец из подлецов и способен на самые ужасные преступления. 

— О да, это ужасный тип,— согласился я, невольно разделяя его негодование. 

— Он такой же, как и все люди с низменными страстями и ничтожные по положению: стоит судьбе немного возвысить их, как они становятся невыносимыми. По его лицу ясно видно, что от такого добра не жди. 

— Еще бы, это бросается в глаза. 

— Я вам в двух словах все объясню. Графиня — замечательная, ангельской души женщина, скромна, красива и, безусловно, заслуживает лучшей участи. Но она замужем за человеком, не способным оценить сокро-нище, которым он обладает. Граф отдает все свое время игре и всякого рода предосудительным увеселениям; она между тем тоскует и плачет. Что же удивительного и том, что она пытается хоть как-то развеять свою печаль, позволяя себе скромные развлечения где-нибудь, где слышен звук рояля? Более того, я сам советую ей что. «Сеньора,— говорю я,— попытайтесь отвлечься, ибо жизнь так коротка. Рано или поздно сеньор граф раскается в своем сумасбродстве, и вашим страданиям придет конец». По-другому и быть не может, верно недь? 

— О, несомненно,— с готовностью согласился я, оставаясь в глубине души столь же безразличным к несчастьям графини, как и раньше. 

— Но это еще не самое худшее,— продолжал Каскахарес, ударяя тростью об пол,— сеньор граф вздумал к тому же ревновать, да, к одному молодому человеку, который всем сердцем желает развлечь графиню. 

— Если он в этом преуспеет, то виноват будет муж. 

— Это бы все ничего, ибо графиня — сама добродетель, все бы это ничего, повторяю, если бы не один отъявленный негодяй, который, боюсь, накличет на этот дом большую беду. 

— В самом деле? И кто же этот негодяй? — спросил я не без любопытства. 

— Бывший дворецкий, любимец графа, который словно задался целью мучить несчастную и столь ранимую сеньору. Он, похоже, выведал какую-то тайну, которая ее компрометирует, и, пользуясь этим, он хочет... бог знает чего... Это — подлость! 

— Еще бы! Его нужно наказать по заслугам,— воскликнул я, не в силах более сдерживать переполнявший меня гнев. 

— Но она невинна, она — ангел... Однако постойте, мы уже на площади Сибелес! Да, вон уже и парк Буэна-виста справа. Кондуктор, скажите, чтобы остановили. Я не собираюсь, как некоторые, выпрыгивать на ходу людям на смех, чтобы разбить себе голову о мостовую. Прощайте, мой друг, прощайте. 

Омнибус остановился, и дон Дионисио Каскахарес де ла Вальина вышел, не преминув при этом еще раз пожать мне руку и вновь потревожить шляпку англичанки, которая еще не пришла в себя от первого испуга. 

II 

Омнибус продолжал свой путь, а я — странное дело! — продолжал думать о неизвестной мне графине, о ее жестокосердном и ревнивом супруге, а больше всего — об этом ужасном человеке, который, по категоричному выражению доктора, вот-вот накличет большую беду на этот дом. Подумай, читатель, что такое человеческий разум: когда Каскахарес пустился рассказывать мне обо всех этих событиях, все это казалось мне весьма некстати; но вот эта тема целиком завладела моими мыслями, я думаю о ней и так и этак. Этому умственному занятию очень способствует мерный ход омнибуса и глухой монотонный стук его колес, шлифующих железо рельсов. 

Однако в конце концов я перестал думать о том, что столь мало меня занимало, и, окинув взглядом салон омнибуса, рассмотрел одного за другим своих попутчиков. Какие выразительные лица и какие разные выражения! Одни не проявляют, кажется, ни малейшего интереса к тем, кто едет с ними рядом, другие пристально разглядывают своих соседей с бесцеремонным любопытством; одни веселы, другие печальны, этот зевает, тот смеется. И как бы короток ни был путь, все хотят доехать побыстрее, ибо среди тысяч докук нашей жизни ни одна не сравнится с той, когда десяток людей молча глазеют друг на друга, пересчитывая морщины, бородавки или еще что-нибудь примечательное на лице или в одежде. 

Есть что-то необычное в этом мимолетном знакомстве с людьми, которых видишь в первый и, возможно, в последний раз. Кто-то уже ехал, когда мы вошли, другие входят при нас; кто-то выходит, а мы остаемся, но вот наконец выходим и мы. Это очень напоминает человеческую жизнь, где рождение и смерть — это те же посадка и выход на своей остановке, о которых я только что говорил, ибо пассажиры, сменяя друг друга, постоянно обновляют этот маленький мир, здесь, внутри. Входят, выходят; рождаются, умирают. Сколько их прошло здесь до нас! Сколько еще пройдет! 

И для полноты сходства в этом ящике как бы в миниатюре бушует свой мирок ничтожных страстей. Многие пассажиры кажутся нам людьми замечательными, нам приятно смотреть на них, и становится даже жаль, когда они выходят. Другие, наоборот, начинают бесить нас, едва мы на них взглянем: мы не можем терпеть их присутствие и десяти минут, с какой-то злобой изучаем их френологические признаки и испытываем несомненную радость, когда они выходят. А между тем омнибус, эта жалкая пародия на человеческую жизнь, продолжает свой путь. Пассажиры входят и выходят, но его совершенно не трогает то, что происходит у него внутри, он невозмутим, бодр, величав и абсолютно безразличен к плохо скрываемым страстишкам, которыми полон этот немой театр. Он катит и катит себе по двум параллельным стальным рельсам, быстротечным и бесконечным, словно века.