С легкой иронией в голосе — в беседе с таким уважаемым человеком большего себе не позволишь — фрай Доминго воскликнул: 

— И, уж конечно, дуэнде, чтобы откровение было полным, сообщил вашему преподобию место и час своего исчезновения и появления молодого человека? 

— Да, он мне и это предсказал,— ответил фрай Антонио.— Это должно случиться через три дня в полночь в комнате доньи Эулалии, куда нам и нужно прийти тайно от нее и от всех на свете; нас будет трое: ее отец, без всякого оружия во избежание вспышки гнева, могущей иметь роковые последствия, вы, ваше преподобие, с вашими заклинаниями и я — во всеоружии моей науки о невидимых существах. И я совершенно уверен в счастливом завершении этой истории. 

II 

Через три дня ночью, в назначенный час, дон Сесар и оба их преподобия в таинственной тишине подкрались на цыпочках к двери доньи Эулалии; фрай Доминго был вооружен книжкой заклинаний и кропилом, фрай Антонио — кадильницей, в которой курились волшебные травы, а дон Сесар — терпением, его заставили поклясться не терять его и не выходить из себя, что бы ни случилось. После того как фрай Антонио и фрай Доминго выполнили каждый свой обряде соответствующими заклинаниями, они велели дону Сесару сильно постучать в дверь доньи Эулалии, запертую на ключ, и приказать девушке, чтобы та немедля отперла без всяких отговорок. 

Ослушаться или помедлить с выполнением такого приказа не было никакой возможности, и дверь тотчас же распахнулась настежь. Посреди комнаты, точно сойдя с великолепной картины Клаудио Коэльо *, стоял очень статный и бравый на вид молодой человек в во- 

1 Коэльо Кл аудио (1621 —1693) — испанский художник, автор портрета Карла II и заалтарного образа в Эскуриале. 

енном мундире со знаками отличия капитана, опоясанный длинной шпагой, с пышным плюмажем на шляпе, которую он держал в руке; на груди сверкали массивная золотая цепь и множество орденов; шпоры на дорожных сапогах с раструбами тоже были золотыми. 

Дон Сесар нравом был крут, ревностно пекся о своей чести и, не схвати его монахи с обеих сторон за руки, не сдержался бы и бросился на незнакомца. 

Тогда кавалер спокойно и невозмутимо сказал: 

— Успокойтесь, сеньор дон Сесар, и не сердитесь, что я явился в такой поздний час. Я капитан дон Педро Гонсалес де ла Ривера, о моих доходах и положении в обществе вашей милости писал мой друг, женевский банкир Джузеппе Сальваго, а о моих подвигах в Португалии, Фландрии, Италии и на далеком Востоке вам сообщили другие уважаемые люди. Я ищу руки доньи Эулалии, она словами и поступками доказала, что хочет выйти за меня замуж, и нам не хватает лишь вашего отцовского благословения и затем благословения присутствующего здесь преподобного фрая Антонио, который, надеюсь, не откажется нас обвенчать. 

— Все это было бы прекрасно,— ответил ему дон Сесар, с трудом сдерживая гнев,— если бы ваша милость обратилась ко мне с этой просьбой, не опозорив прежде моих седин, не оскорбив мои дом и не забыв о всяком уважении. , 

— Я, сеньор дон Сесар,— с улыбкой возразил капитан,— должен был отплатить этим мнимым оскорблением за совсем не мнимое, которое нанесла мне ваша милость десять лет тому назад, застав меня здесь же за нежной беседой с доньей Эулалией, которой в ту пору не исполнилось еще и пятнадцати лет. Я же был шестнадцатилетним юношей, и вы, ваша милость, выгнали меня отсюда отнюдь не отеческими пинками. Из любви к донье Эулалии я это стерпел, стерпел бы и более тяжкое оскорбление, если таковое можно себе представить. Зато впоследствии у меня было предостаточно случаев показать свою храбрость. Честь моя не запятнана. Впрочем, судьба была ко мне благосклонна. Удовлетворение, которого я прошу за это давнее оскорбление, заключается в том, чтобы ваша милость взяла меня в зятья. 

В этот миг появилась донья Эулалия и стала рядом с молодым человеком. Она была дивно хороша в лучшем своем платье с множеством драгоценных украшений, а на ее юном лице, несмотря на смущение, можно было прочесть радость и счастье. Что мог поделать дон Се-сар? Согласился на брак и сердечно обнял своих детей, однако, прежде чем заключить в объятия будущего зятя, пристально посмотрел на него и воскликнул: 

— Бог ты мой! Как ты вырос и возмужал за этот десяток лет! Кто бы теперь узнал в тебе резвого белокурого послушника-капуцина, который так славно звонил в колокола! 

III 

При всем почтительном уважении к фраю Антонио отец настоятель смолчать не мог и без обиняков заявил, ^ что если не было беса, то не было и дуэнде, а вся эта история — хорошо разыгранный фарс. 

Тогда фрай Антонио захотел оправдаться и, прежде чем вернуться в Мадрид, где была его постоянная резиденция, сказал отцу настоятелю следующее: 

— Был-таки дуэнде, причем из самых поэтических, какие встречаются в нашем подлунном мире. Девушка была так чиста, так наивна и несведуща ни в чем дурном, что ее скорей можно было назвать ангелом, чем женщиной. Юноша был таким же добрым и искренним, как она. Они любили друг друга пылко, но без всякой дурной мысли — дремавшая в них чувственность не просыпалась. Оба страстно желали слиться в неразрывном святом союзе и жить вместе до самой смерти, ибо души их заключили невиннейший и чистейший союз ( детства. Но соединиться им не позволяло неравенство положения в обществе. Перикито должен был завоевать себе высокое положение, славу и состояние. Когда они прощались, перед тем как ему отправиться на такое трудное дело, их уста без всякого дурного помысла и со святой верой в благость небес — ведь они были еще детьми — слились в долгом поцелуе. И нет никакого юмнения в том, что между его и ее устами оказалась маленькая частица эфира, незримая капелька, зародыш 1>«1 *ума и жизни. В эту частичку проникло жаркое пламя обеих влюбленных душ, придало ей блеск и изящество, и в ней, точно в волшебном зеркале, которое очищает и возвышает что угодно, отразилось все, что есть в мире красивого и благородного. Его и ее святая жажда любви слились воедино и, не отделяясь полностью от обеих душ, породила в этом таинственном союзе особое существо, которое как субстанция было их детищем, однако обладало чем-то вроде нечеткого и туманного собственного сознания. Влюбленные расстались. Он уехал далеко-далеко, странствовал и сражался. Десять лет ни он о ней, ни она о нем не получали вестей обыкновенным, тривиальным способом. Но их слившиеся воедино желания, то есть дуэнде, рожденный поцелуем, с яркими, как у бабочки, крыльями, быстрей, чем молния, летал с одного края света на другой: садился то к нему на плечо, то к ней и делал так, что они чувствовали близость друг друга и снова ощущали невинный поцелуй, породивший это существо, причем это было вовсе не далекое воспоминание, а как будто они на самом деле слились в поцелуе с той же, если не с большей страстью. Так отбросьте сомнения, ваше преподобие, этот дуэнде существует или, во всяком случае, существовал. Иначе как объяснить стойкость и постоянство двух сердец в десятилетней разлуке? Жажда любви жила не только в ее сердце. И не только в его сердце. Оба чувства слились и породили новое существо. Теперь оно им не нужно, оно исчезает, но не умирает. Нельзя утверждать, что умирает или обречена на смерть наделенная разумом капелька, воплощаемая во всем, что есть прекрасного на земле и небесах, когда, выполнив предназначенную ей миссию, она растворяется в море разума и чувств, в котором рождаются гармония, свет и биение жизни в бесчисленных мирах, заполняющих эфир.