— Я жил в мире иллюзий, наши теории не более чем 

фарс. Общество — это не то, о чем мы мечтали; оно осталось таким же эгоистическим и несправедливым, каким было всегда, ибо человечество, хотя и становится более просвещенным, остается неизменным в своей природе. Человек всегда будет угнетателем человека и никогда не будет ему братом. Поэтому нет общества, нет человеколюбия, нет равенства. Есть только богатые и бедные, счастливые и несчастные, хищники и жертвы, палачи и осужденные на казнь. 

— Страдание ожесточило тебя,— ответил друг. 

— Можешь ли ты доказать мне, что я не испытываю голода, что я не унижался, смешав себя с прахом, чтобы получить кусок хлеба, в котором мне отказывали? 

— Я не намерен доказывать подобный вздор. Кроме того, я согласен с тобой в отношении социальной несправедливости, на которую ты сетуешь. Но я не согласен, что наши теории — это химеры. Если ты скажешь, что сегодня они неприменимы, то будешь прав; однако в конце концов разум восторжествует. 

— Так почему же он еще не восторжествовал? 

— Потому что его подавляют власти предержащие, которые все еще зиждутся на старых пагубных привилегиях. Пока существующий порядок вещей не претерпит радикальных изменений, которых требуют наши воззрения, насилие, произвол и безнравственность будут по-прежнему разрушать наше отечество. 

— Я не усматриваю очевидной связи между высшей государственной властью и торговцем, который отказал мне в месте за прилавком. 

— О глупец! Разве ты не понимаешь, что этот торговец, хотя он и полный невежда, имеет гражданские права, потому что он человек имущий, те права, в которых тебе отказано, потому что ты беден? Кто сегодня стоит на страже общественных интересов? Заслуживает ли хоть один из власть имущих своими талантами и гражданскими добродетелями тот пост, который занимает? Нет. Но как же они достигли столь высокого положения? Силой своего влияния и избирательными голосами, возможно, купленными на торгах у тех, кто имеет, но никогда не тех, кто знает; последних закон лишает права суждения, отдавая его первым. Предположим на мгновение, что бразды правления окажутся в руках людей просвещенных и добродетельных... 

— Но такое предположение есть чистая химера. 

— Однако оно станет действительностью в тот день, когда над нами воцарятся знание и талант, в тот день, когда навсегда исчезнет призрак бюрократической рутины и в безоблачном небе ярко засияет солнце Свободы. 

— Похоже, свободы тебе и сейчас достаточно, если ты говоришь, что тебе вздумается. 

— Нет, не достаточно. Потому что мне запретили бы проповедовать посреди улицы... магометанство, если бы мне это взбрело в голову; потому что я не вправе выдвигать открытые обвинения тем самым высшим силам государства, которые, прикрываясь именем Родины, ведут ее к гибели; потому что мне запрещено встречаться с друзьями, где и когда нам это заблагорассудится, чтобы составить заговор против кого бы то ни было; потому что мы не можем почувствовать жар и кипение политических страстей, которыми должны жить люди наших убеждений, так как они — это свет, опора и надежда. Но только так мы не окажемся во власти невежественных лавочников, таких как твой торговец маслом, лишающих нас куска хлеба. 

О великая сила разума!.. Поверишь ли ты, читатель, что Хуан после такого монолога и после других не менее прекрасных тирад, которые его друг продолжал обрушивать на него, забыл в конце концов даже о своем мучительном голоде и торжественно поклялся присоединиться к своему наставнику в борьбе за возрождение, которая должна стать единственным средством избавления от всех его бед и превращения родины в подлинную землю обетованную? 

И Хуан с такой убежденностью примкнул к этому делу и с таким усердием стал трудиться над разрушением некоторых священных привилегий, что через несколько дней после своей встречи оба друга... уже бродили по лесам и долам, скрываясь от закона, который они попрали, хотя и с самыми благими намерениями. 

Оказавшись вне досягаемости закона, друзья нашли убежище в некой стране, управляемой теми самыми принципами, которым они поклонялись; Хуан — с некоторыми подозрениями после прошлых разочарований, а его друг — с убежденностью мученика. 

Прошел день, второй, третий, прошло еще много дней, а Хуан тщетно ждал, когда свобода этой страны пригласит его к столу... И его, как и на родине, стал мучить голод. Правом составлять заговоры и проповедовать все, что вздумается, в котором ему там отказывали, здесь обладал каждый гражданин; и каждый гражданин придерживался своих собственных убеждений, и едва он раскрывал рот, чтобы назвать белое белым, как оппонент рядом называл его черным, и никогда ни с кем не достигал согласия, потому что никто не соглашался с ним. Точно так же, как и в своей стране, Хуан отовсюду слышал жалобы на то, что власть принадлежит не справедливым, а могущественным, что талантам не дают хода и что разум приносится в жертву на алтарь корыстных интересов; он увидел также богатых себялюбцев и сверх того бедняков, куда более невежественных и более устрашающих, чем у себя на родине; наконец, он стал свидетелем ежедневных мятежей и еженедельных расколов и обнаружил такое сильное стремление к обожествлению всяких мнений, что в конце концов утратил веру во все естественное и стал принимать все сверхъестественное с большей осторожностью, чем на заре своей учености. 

И все это, а также голод, который не оставлял его ни на мгновение и с'которого начались его первые душевные и физические страдания, полностью оправдывают, по моему мнению, ужасную ипохондрию, в конце концов приведшую Хуана на жалкую больничную койку, предоставленную ему не из милосердия, а для того, чтобы избавить просвещенных граждан от зрелища, какое являет собой труп, лежащий посреди улицы. 

Перед тем как испустить дух, несчастный окликнул своего друга, преданно дежурившего у его постели, и голосом, в котором уже звучал холод смерти, произнес последние слова, вобрав в остекленевший, остановившийся взгляд весь порыв своей души: