— Вы издеваетесь надо мной и заодно оскорбляете добрые чувства той самой публики, которая дает вам средства к жизни. 

— Уж я-то ее прекрасно знаю и потому хочу заверить вас в том, что за редкими, но достойнейшими исключениями вознаграждение приносит не только имя автора, но даже цвет переплета. 

— Вы оскорбляете своих читателей. 

— Как же вы наивны! 

— Целую руку вашей милости. 

— Ступайте с богом. 

Хуан вышел на улицу, убежденный в том, что его собеседнику было угодно посмеяться над ним. Но когда после этой встречи он поговорил с другими магнатами книготорговли и понял, что все они единодушны в том, что почтеннейшая публика питает большое пристрастие к скандалам и что по этой причине ему не найти издателя, который напечатал бы его рукопись хотя бы даром, бедный философ потерял надежду, обескураженный неудачей и сверх того терзаемый голодом, который так и не мог утолить. 

«Закрыты для меня все двери! — воскликнул многострадальный мыслитель во мраке своего жалкого чердака.— Все меня отвергают. Одни — потому что считают меня ни на что не годным; другие — потому что ставят меня слишком высоко. Общество, этот призрак, которому я отдаю бессонные ночи, которому я приношу 

1 Здесь: смотря по обстоятельствам (лат.). 

в жертву свой покой и которое я всегда считал судьей своих недостатков, не желает признавать своего бедного и задавленного судьбой сына, потому что не знает его... А между тем я честен, добр и с почтением отношусь к тому самому обществу, которое безжалостно преследует меня за малейший из недостатков!.. Что же мне предпринять в моем положении? Нужда словно поработила меня. Теперь я даже не в состоянии торговать спичками, так как сначала нужны деньги, чтобы купить их, а у меня нет и мараведи, и не у кого его одолжить. Неужели я должен умереть с голоду? Или мне остается только воровать? О нет! Никогда!.. Если бы моя щепетильность позволила мне вступить в выгодную любовную связь... ведь нынче это проще всего на свете. Мужчина только потому, что он честен, представляет собой при нынешних обстоятельствах огромный капитал, а если, будучи честным, он еще знает себе цену, то его стоимость неисчислима. Что до женщин, то они глубоко прониклись этой истиной. Сегодня все они предпочитают достойного богатому, потому что опыт научил их, что за все сокровища света не купить самую малую из сокровенных радостей, которую доставляет утонченный ум достойного. Он дарит чистой возвышенной любовью, быть может, славой или даже титулами и почитанием. Богатый же — роскошью, внешним блеском, холодностью, сухостью и слезами украдкой. Это очевидный факт. Однако должен ли я без оглядки выбрать этот способ? Тереса, нежная подруга моей прекрасной студенческой поры, богата; она много раз клялась мне в любви со всей возвышенностью девической души. В ее семье радушно принимали меня... Я, конечно, мог бы восстановить эту дружбу, прерванную превратностями моей судьбы, и навсегда вырваться из нужды... Но что сказало бы общество? Наверное то, что я продаю себя за положение в свете, что я мало разборчив в средствах... О нет! Я не женюсь! Но между прочим, чем я обязан этому обществу? Почему я должен страшиться его приговора? К тому же разве не доказано, что как мужчина, и мужчина образованный, я представляю собой более крупный капитал, чем приданое моей жены, как бы велико оно ни было. Следовательно, если я женюсь на Тересе, то я не продаю себя; это я ее выбираю, а не она меня покупает... Решено. Я женюсь. 

И после такого рассуждения Хуан перевязал галстук, почистил рукава сюртука, побрился — одним словом, навел на себя лоск, как мог, и, не сумев сколько-нибудь скрыть вопиющую убогость своего платья, ибо, как нужно полагать, придерживался принципа, что «не одежда красит человека», вышел из своей чердачной каморки, сбежал, перепрыгивая через ступени, по лестнице и поспешил к дому своей бывшей невесты, стараясь не прислушиваться к своим опасениям, как бы до конца пути не раскаяться в минутной слабости, которой он уступил под тяжестью обстоятельств... 

Читатель! Ты, менее склонный, наверное, к философским рассуждениям, чем мой Хуан, менее «ученый», но многому наученный на своем горьком опыте, нуждаешься ли ты в том, чтобы я поведал тебе исход этого последнего решительного шага моего героя? Конечно, нет. Чтобы мужчина в потертом сюртуке осмелился предложить руку и сердце женщине с положением! Какой абсурд! 

Хуана не вышвырнули с балкона, ибо Тереса, выслушав стоя притязания своего бывшего жениха, сделала вид, что не узнала его, и великодушно скрыла от отца столь неслыханную наглость. 

Однако то, что в подобном случае сделали бы каменные плиты мостовой, несчастный оптимист чуть было не доверил ступеням лестницы, ибо столько разочарований, бед и лишений сразу были более чем достаточной причиной для того, чтобы любой смертный с убеждениями Хуана размозжил себе череп об угол дома. 

Но, на его счастье, охватившее его лихорадочное возбуждение было столь велико, что, не дав ему времени остановиться и броситься вниз головой на ступени лестницы, оно заставило его слететь с нее и стрелой промчаться по улице, и стремглав пересечь весь город, и ураганом пронестись по его окрестностям, и снова вернуться в него, а затем бродить по улицам, площадям и аллеям до тех пор, пока усталость не вынудила его в изнеможении присесть к столику в каком-то кафе. 

Когда Хуан сумел осознать свое положение, он увидел рядом с собой одного из немногочисленных своих друзей, такого же горемычного, как и он сам. 

Узнав друга, Хуан крепко обнял его и разрыдался от отчаяния и безнадежности. Потом он рассказал о своих невзгодах, не пропустив ни единой подробности, и безутешно закончил: