— И что вы хотите? 

— Хлеба, то есть службы. 

— Кто вас рекомендует? 

— Моя нужда, моя честность и мои способности. 

— И больше никто? 

— Никто. 

— И у вас хватает наглости обращаться ко мне с такой рекомендацией? 

— Мне казалось, что честный человек с любовью к труду... 

— Заявляю вам, что все это пустословие, одни красивые фразы. 

— Не понимаю. 

— Видите эту кипу бумаг на столе? Так вот, это рекомендации влиятельных лиц таким же нуждающимся, как и вы. 

— То есть вы хотите сказать, что.,. 

— ...что ваше прошение неуместно. 

«Она права,— подумал Хуан, уходя прочь.— Нужды этих людей, пожалуй, более давние и более острые, чем моя. Не зря же за них ходатайствуют влиятельные лица!» 

Гонимый голодом, он решил поискать в более низких сферах то, в чем ему было отказано в высоких. 

— На что вы годитесь? — спросил его банкир. 

— На все, что вам будет угодно,— ответил Хуан. 

— Известна ли вам хотя бы одна из тайн биржевой машины? 

— Нет, сеньор. Но я быстро их узнаю. 

— Полно, сударь. Мне нужен служащий, который знал бы эти тайны уже сегодня, уже сейчас. Вы мне не подходите. 

И Хуан продолжал поиски. 

— Сумели бы вы управлять моим имением? — спросил помещик. 

— Без всякого сомнения. 

— Но кто будет вам порукой? 

— Моя честность, мои способности... 

— А чем вы мне их удостоверите? 

— Моими делами. 

— Однако кто даст мне ответ сегодня? 

— Я и мое слово. 

— И никто больше? 

— Вы сомневаетесь в моем слове? 

— Так как я вас не знаю, то... 

— Меня зовут Хуан Порталь. 

— Прекрасно, сударь. Но я впервые слышу это имя. Если бы вы назвали мне еще имя какого-нибудь состоятельного человека, я мог бы осведомиться о вас. 

— Я еще очень молод и впервые ищу помощи и содействия у незнакомого мне человека... Но в Университете... 

— Я не веду дел с этим господином. 

— Но там меня хорошо знают. 

— Как студента? 

— Как хорошего студента. 

— Однако то, что мне нужно,— это хороший управляющий... Целую руку вашей милости. 

Хуан с покорностью перенес это новое разочарование и с отчаянным героизмом человека, которому нечего есть, продолжал стучаться в двери коммерсантов и промышленников всех званий и состояний в надежде получить кусок хлеба в обмен на свой труд. Тщетные попытки! Если Хуан не знал дела, которое ему предлагали, его отвергали как несведущего; если же он был с ним знаком, его не принимали из-за отсутствия поручительства. И странная вещь! Что бы у него ни спрашивали, меньше всего интересовались тем, что составляло предмет его гордости,— его дарованиями. 

Между тем голод настигал его гигантскими шагами, и бедный мыслитель настолько обессилел, что решил попросить места за убогим прилавком торговца маслом. 

«Здесь,— подумал он,— никто не будет особо щепетильным в отношении гарантий и рекомендаций; и меня не отвергнут из-за того, что я не умею торговать. А так как требуется здесь только терпение и покорность, то я сумею стать героем на этом поприще. Кроме того, и буду на виду у общества, которое в конце концов примет во внимание столь большую жертву». 

И, полный решимости, Хуан приступил к выполнению своего намерения. 

— Что вы за человек,— выслушав его, грубо спросил торговец, глядя на него с подозрением,— что в таком сюртуке и с таким красноречием осмеливаетесь наниматься ко мне в лавку? 

— Человек, гонимый нуждой,— отвечал Хуан,— который ищет работу и не может ее найти, который голоден, но не хочет воровать, чтобы добыть себе пропитание, который имеет университетские звания и продает их за кусок хлеба. 

— Ну, приятель, вы знаете слишком много для того, чтобы продавать мыло и масло. А чтобы торговаться с моей клиентурой, мне нужны люди от сала, а не от науки... Сочувствую, но вы мне не подходите. 

Эта последняя неудача повергла Хуана в глубокое уныние. Запершись в своей темной каморке на чердаке, он проклял роковую случайность, которая привела его к столкновению с редчайшими образцами грубого позитивизма, еще не сгоревшими в просветительском пламени эпохи. И чтобы забыть о голоде и хоть немного утешиться после перенесенных неудач, он принялся писать на тему, которую подсказало ему собственное его положение. И писал он с такой убежденностью и с таким усердием, что вскоре перед ним уже оказался довольно пространный манускрипт. 

— Здесь все достоинства науки,— с воодушевлением воскликнул Хуан, прочитав и поправив свою рукопись.— Неопровержимыми доводами я доказал, что просвещенный человек не должен и не может голодать, живя в обществе и зная основы, на которых оно зиждется; основы, которые я изложил со всей тщательностью, так что никто не дерзнет оспаривать мою правоту, не выходя за границы разума... Если бы только мне удалось издать эту рукопись! А почему бы и нет? Успех ей обеспечен. Моя теория уже витает в умах читающей публики, и даже если я рискую показаться немного дерзким, то тем большим будет мой триумф: я привлеку к себе внимание, обо мне станут говорить, со мной будут спорить... Я даже рад своим недавним злоключениям; без них я бы не написал этого сочинения, которое, быть может, станет моей судьбой. Благословенна искра просвещения, воспламенившая разум, ставший гением нашего столетия! Казалось, мне суждено согнуться под бременем неудач и враждебности, но, возможно, завтра я уже буду живым примером того, что современный дух способен черпать силы даже в эгоизме и невежестве, которые все еще бытуют среди нас, что так же, как огонь Природы очищает от примесей золото, пламя просвещения очищает человека от дурных страстей, оскверняющих его своим дыханием. 

И, бережно спрятав рукопись за пазухой, Хуан, сияя от восторга, отправился на поиски издателя, воздавая по пути восторженную хвалу этим современным литературным магнатам, при содействии которых обездоленные гении представляют миру свои творения. 

— Я хотел бы опубликовать рукопись,— сказал Хуан первому попавшемуся ему издателю, поздоровавшись с ним самым почтительным образом. 

— Я не усматриваю препятствий этому,— ответил литературный магнат,— если мы сумеем договориться об условиях.