— М-да, но что же все-таки происходит вокруг вас в эти ужасные минуты? 

— Вы полагаете, кто-нибудь знает — что? Так-растак, ни черта не видать, да и времени нет, чтобы глазеть по сторонам... Вы — посреди кипящих волн, они играют вашей лодкой, что ореховой скорлупой; вот они подымаются, подымаются... и падают, рушатся на вас; рушатся, и вы не можете понять: то ли рушатся горы, то ли еще что, все вокруг вас трещит и тотчас идет ко дну; и вот вы открываете глаза, так-растак! — и ни человека, ни лодки, ни весла вокруг, ни берега, ни неба — ни-че-го! Только рев и треск, и волны, и ты — один!.. Голоса, чтобы к господу воззвать, и того нет; сам себя не слышишь среди ревущего моря. Одна волна топит вас, другая выталкивает наверх; в голове шум, и если вы хороший пловец, то проклинайте себя: лучше утопнуть сразу... 

— Но вам умение плавать все-таки помогло, сослужило хорошую службу: другие утонули, а вам удалось спастись... 

Он посмотрел на меня мрачно и сказал убежденно: 

— Помогло... ни хрена, так-растак! 

— Но как же вы добрались до берега? 

— Значит, господь так захотел, и слепцом будет тот, кто этого не увидит. 

Его ответ заинтересовал меня до чрезвычайности, и я попросил отважного рыбака рассказать мне, что же произошло во время шторма. Но Тремонторио всячески отказывался продолжать беседу, и тогда в разговор вступил Эль-Туэрто, и он поведал мне: 

— Ну, раз хотите знать, сеньор, что произошло, я вам расскажу,— ведь мы спаслись вместе. Ураган — ну словно сам господь всемогущий — протащил нас с полмили от Сан-Педро-дель-Мар, и мы уже полагали, что нас вот-вот выбросит на берег, но тут — волна, огромная, какой я в жизни не видел ни разу, и лодку нашу перевернуло... Я выплыл,— в шести саженях от себя увидел только вот его, а экипаж у нас — четырнадцать человек... Остальных,— проговорил Эль-Туэрто взволнованно, дрогнувшим голосом,— я больше уже никогда не видел... Лодка не пошла ко дну, и мне повезло — я сумел вцепиться в нее; ну а он, бедняга, надеяться мог лишь на свои руки и ноги, правда, это уже немало, ведь плавает он — что рыба! Волны в это время прибили нас ближе друг к другу; мы уже могли перекрикиваться, и тут судьба послала ему весло. Старик ухватился за весло и чуть-чуть перевел дух. Но тут я заметил: в весло он вцепился только одной рукой, а второй даже не-пытается схватиться. «Плыви сюда,— кричу я ему,— хватайся за лодку, греби, помоги себе второй рукой!» — «Не могу, так-растак!» — отвечает. «Почему?» — «Портки сваливаются. Словно они, проклятые, все море в себя впитали; и пуговица с пояса — прочь!» — «Так страви их, ко всем чертям!» — «Так и растак, не могу!» — «Почему?» — «У ладанки нынче утром лента оборвалась, и я положил ее в карман!» — «Ну и что?» — «А вот то: если портки отпущу, они утопнут вместе с нашей девой Марией! *» — «Да и шут с ней, не сама ведь дева, а просто образок!» — «Дурень, ведь она же — освященная, и если она утопнет, то кто же меня спасет, дубина ты безголовая!» А не забывайте, сеньор, море — форменно ад кромешный, и нас то топит волной, то наверх выталкивает. Слово скажешь — вода тебе раз и в глотку, или накроет волной саженей в десять; выплывали — с каким трудом отыскивали друг друга! Господь пожелал, чтобы мы все время были рядом, я-то рассказываю вам сейчас долго, а мы теряли друг друга все-таки лишь на мгновенья: ведь видишь живого человека рядом — уже спасение для тебя! Если бы случилось, не дай бог,— вот выплыл я и вижу: один я,— тут же бы и ко дну пошел, все, конец!.. Но, впрочем, 

'Дева Мария дель Кармель — покровительница моряков Испании (Кармель — гора в северной части Палестины, где находилась первая община нищенствующего монашеского ордена кармелитов). 

дальше: едва старик сказал мне те слова, какие я только что вам пересказал, как он тотчас оказался — уж я и не знаю как! — прямо надо мной, ну и успел ухватиться за лодку. И в этот же миг встала над нами такая волна, такая, какой никто из живых и не видывал; я решил: конец, впрямь — конец, и не только нам — всему миру; на нас гора обрушилась, гора-громадина, и мы, наверное, кончились, я ничего не вижу, не слышу, не чувствую ничего, только вот подумать успел: деве Марии свечу поставлю (обещал и впрямь поставил назавтра). Но, рухнув, эта гора, видать, выбросила нас на берег; очнулись мы — лодка наша вдребезги, и мы лежим вдвоем рядом, вцепившись в обломок доски. Тут люди подошли, подобрали нас, тряпьем накрыли, отогрели и вот сюда принесли; старик был тогда, как и сейчас, а то, пожалуй, еще и хуже; ну а я вроде и ничего, хотя и пришлось хлебнуть лиха, но все-таки я помоложе его... И скажу вам, сеньор: если то, что мы живы остались,— не чудо божие, то значит нет на свете чудес. 

— А скажите,— спросил я Эль-Туэрто, любопытствуя узнать что-либо о его жизни после военной службы,— вы-то почему здесь, а не дома? 

— Мой дом здесь,— сухо ответил он. 

— Но разве у вас нет семьи? 

— У меня остался лишь один сын, сейчас он — матросом на пароходе; все остальные ушли уже в мир иной... не считая Тремонторио,— ведь он для моих детей и для меня был отцом родным... 

Мы проговорили еще некоторое время. Прощаясь, я протянул руку этим мужественным и достойным восхищения людям и сказал умиравшему рыбаку — Алкиду 1 из Кабильдо-де-Абахо: 

— До свидания, друг. 

— Конечно, до свидания, так-растак,— ответил он мне, придавая словам «до свидания» иное значение, чем я придал им.—Мы все— моряки одного моря, и курс у нас у всех — в один и тот же порт. И если дьявол не преградит нам вход в него, то я — завтра, а вы — когда-либо в свой срок,— мы все бросим в нем якорь. 

«Да будет так, как угодно богу!» — всем сердцем пожелал я этому удивительному, великой души человеку. 

1 А л к и д (от греч. «алке» — сила) — одно из прозваний Геркулеса. 

^^ Два дня спустя по прибрежному холму поднимались дроги с гробом больших размеров, за ними шла многочисленная процессия. Я спросил и узнал: в гробу покоится Тремонторио. Сердце мое сжалось от боли! Похоронная процессия состояла исключительно из рыбаков, но понял я это только после того, как присоединился к ней; судить об этом по одежде было невозможно,— так могли одеться и ремесленники, какие-нибудь горшечники: фетровые шляпы, длиннополые пиджаки, шелковые шапочки, нерасклешенные брюки по мерке и даже лакированные ботинки. Ничего от костюма рыбака, в каком обычно видишь его на похоронах: куртка, штаны и берет темно-синего сукна, с кисточкой и тесьмой черного шелка; платок — тоже черный и тоже шелковый, завязанный на груди узлом и наполовину скрытый плотным широким воротом неглаженой рубахи; невысокие сапоги неопределенного цвета. Эль-Ту-эрто, неведомо как сумевший поместиться сзади, в изголовье гроба, был здесь единственным, кто хоть немного напоминал рыбака прежних времен. Благородное племя рыбаков Сантандера, которое существовало здесь издавна, и даже десять-одиннадцать лет назад еще существовало, теперь покоилось в этом гробу вместе с Тремонторио, ибо было уже очевидно: он являлся последним и самым ярким его представителем. И посему, прежде чем исчезнет он из памяти людей, я поведал о нем на этих страницах.