Его костюм я описываю столь тщательно потому, что подобным образом в то время одевался уже редкий рыбак. За годы, прошедшие после события, о коем шла здесь речь, люди моря стали почти неотличимы от жителей суши ни в чем: ни в образе мыслей, ни в одежде, ни в привычках. Это неизменно приводило Тремонторио в негодование, и частенько, как только представлялся случай, он обрушивал на разряженных по новой моде рыбаков град крепких словечек. 

Как-то в порту я оказался свидетелем одного из таких случаев. Тремонторио, разгневанный, возвышался над весьма пестрой, хотя и состоявшей из одних рыбаков, толпой. Надо сказать, он был здесь единственным, кто походил на рыбака, но сейчас, среди всех этих модников, казался как бы чужим в собственном доме. 

— Ну и дела, так вас и растак! — Я в этот момент проходил мимо и, услышав его слова, остановился.— Вы теперь с господами якшаетесь, голосовать с ними ходите, наряжаетесь попугаями,— что вам делать на грязном баркасе?! Но ведь вы — из коренных рыбаков, как и я; и сами знаете: красивый парус или нет — корпус от этою крепче не станет... Чего это вы нос так задрали, наследство вам, что ли, привалило?! Нет, где человек виден — так только в море, черт вас задери, и я вам скажу: хоть мне уже за семьдесят, в буксире я не нуждаюсь. 

Кто-то из толпы возразил старому мореходу, что «быть хорошо одетым — это еще не значит быть никудышным». 

— Заткнись, недоносок! — отвечал ему Тремонто-рио с презрением.— Если вы еще не стали бабами, и ваши руки, как и мои, скучают по веслам,— так это потому, что страсть к морю впитали с мамкиным молоком... Ведь вы же — из Кабильдо-де-Абахо, и зарубите это себе на носу... Черт вас всех забери с вашими тряпками! Разве же так можно жить? Дешевка все это! 

— Но вы-то сами не сменили одежду лишь потому, что на мели сидите,— заметил ему кто-то с усмешкой. 

— Плевал я -на ваши наряды, вот что я вам скажу! — ответил старик, раздраженный репликой.— Я, может, одет неказисто, но я ничем никому не обязан. А вам, чего вам не хватает еще? Серебряные часы — пожалуйста, вот вам; модные туфли — вот вам; манишка — вот; шапка гладкого ворсу — пожалуйста. Мать вашу так и растак, еще немного — трость вам и жилет, и вы будете сидеть у швейцарца на Прибрежной в ресторанчике, чинно попивать шоколад и прочитывать газеты... Но если вы станете белоручками-барчуками, на что вы будете жить?! Так вас и растак — вот что я скажу от души и напоследок. 

Сказал, с гневом взглянул на галдящих рыбаков, что обступили его, и вышел из толпы, чуть покачиваясь на ходу, словно большое судно, обогнувшее отмель и уверенно входящее в порт. 

IV 

Был рассвет, было тихо, веял слабый южный ветерок; на розовеющем небе — темными пятнами несколько тучек; бухта — словно зеркало; море — что озеро; погода — блаженство; луга — зелены и благоуханны; на тонких стеблях покачивались головки цветов; на деревьях лопались набухшие почки и из них выглядывали нежные, клейкие листья, они подрагивали и раскрывались, впервые ощутив тепло живительного солнца; колокола звучали звонко и согласно, заполняя звоном всю округу; торжественно прошествовали первые пять дней страстной недели и вновь ожили, забурлили улицы города. 

— Прекрасный день! — восклицали горожане, и вновь принимались за прерванные дела; кто с явным удовольствием шел в лавку, кто наслаждался созерцанием красот природы, глядя в полуоткрытые окна кабинета. И благочестивый христианин, возвращающийся из церкви и преисполненный сокровенного ликования; и старый холостяк, собравшийся на прогулку за город и остановившийся — с тросточкой в руке — на пороге дома; и трудолюбивый землепашец, погоняющий волов и налегающий на плуг, чтобы провести первую борозду на клочке своей земли; и нищий батрак...— все — каждый по-своему — слагали в сердце своем гимны наступившей и достопамятной страстной субботе 1878 года. 

И вот солнце прошло по небосклону половину пути, людей потянуло на полдневный отдых. Вдруг — пыль поднялась, и закружилась, и полетела по улицам города; порывистый — влажный и холодный — ветер хлестнул прохожих по лицам; в некоторых домах хлопнули о стены оконные рамы; облачная завеса закрыла на западе горы; внезапно возникшая туча скрыла солнце; в белых барашках волн вода в бухте теперь стала отливать прозеленью, и по крышам домов застучали тяжелые капли холодного дождя. 

— Галерна 2,— с полнейшим спокойствием говорили горожане.— После южного ветра — всегда тут как тут. 

И тот, у кого было что есть, принялся за еду, а кто уже поел, намеревался во время сиесты вздремнуть или выкурить перед чашечкой кофе привычную сигару. 

Как считали в то утро жители Сантандера, все происходило в соответствии с законами природы; и никто не побледнел в испуге от того, что в нескольких домах вылетели стекла, что вывернуло наизнанку не- 

1 Далее автор описывает шторм, разыгравшийся в Бискайском заливе и на северном побережье Испании действительно в страстную субботу 1878 года. 

2 Галерна — сильный северо-западный ветер, дующий весной и летом на северном побережье Испании. 

сколько зонтов; подумаешь: у кого-то шляпу сорвало с головы, у кого-то юбка взлетела высоко вверх. 

А вместе с тем в одно из этих мгновений, почти не запомнившихся горожанам, совсем рядом с городом свершилось, как выразился потом кто-то, событие более страшное, чем какое-либо из упоминающихся в хрониках Кантабрии *. 

О беде возвестили истошные крики на улицах, заселенных семьями рыбаков: матери звали сыновей, жены — мужей, дети — отцов, сестры — братьев. То было само отчаянье; крики пронзали душу, словно кинжал. Отчаявшиеся люди бежали по улицам; ни слезинки на побледневших лицах, ибо слезы — не утешение людям в великой скорби; они заглядывали друг другу в глаза — в чужом взгляде искали ответа, которого дать им никто не мог, и посторонний прохожий, невольный свидетель их несчастья, присоединялся к ним и бежал вместе с ними, словно одна и та же сила толкала всех вперед. ' Путь скорбящих людей лежал на пристань, там уже стояли толпы — все неотрывно смотрели в сторону подходного канала. На суше буря уже почти совсем угомонилась; собравшиеся в порту могли видеть только малую часть того, что творилось в море,— могли видеть только, как, пенясь и рыча, водяные горы рушатся на волнорезы. О несчастье было известно еще далеко не все, а лишь то, о чем поведали рыбаки с трех лодок,— да, всего три лодки вернулись к настоящему времени в порт. Спасшиеся от шторма рыбаки называли имена, описывали сцены мужества и гибели. Их лодки были наполовину залиты водой; моряки, мертвенно-бледные, стояли молчаливо и угрюмо, мокрая одежда прилипала к телу, некоторые из них — богатырского сложения — были полуобнажены. Им и прежде не раз доводилось бывать в подобных передрягах, и ужасала их не мысль о пережитой опасности, но картина беснующегося шторма, несущего смерть и обреченность, картина, которая еще стояла перед их глазами.