И вот в один прекрасный день сметливым зверьком овладело желание выколоть булавкой глаза соседскому мальчугану, резвившемуся неподалеку, и тогда его добрейшая матушка, полагая, что еще не приспело время для подобных подвигов, дернула назад сына, пытавшегося осуществить свой замысел: он рвался вперед, она не пускала его; она старалась удержать его, он — освободиться; в конце концов узел на левой ноге ослаб и она подвернулась вовнутрь, а поскольку помощь не была оказана вовремя и с должным тщанием, то нога так и осталась той изящной формы, которую мы, с позволения сказать, называем косолапой. За удары судьбы, сделавшей его одноглазым, безобразным и косолапым, природа вознаградила ребенка, наделив этого любознательнейшего тщедушного мальчика редкостным даром хитрости и проницательности. 

В наши намерения не входит ни писать хронику, ни вести правдивое повествование о невинном младенчестве этого светлого ума, ни прослеживать все дьявольские проделки его отрочества, ни останавливаться на рассказах о похождениях и невзгодах его юности и возмужания, ибо для этого нам понадобился бы целый фолиант, который оставил бы далеко позади все, что написано о пороках и плутнях начиная с Ласарильо с Тормеса и Роберта Дьявола и кончая Бароном из Ильескаса или Перикильо из Мохигаты 1. Тут достаточно сказать, что наш друг дон Опандо был большой искусник по части бумаг и законоуложений: он умел подправить в завещании и при исполнении последней воли покойного все, что могло бы противоречить нормам правосудия или здравомыслия, как он сам их понимал и толковал; в местных интригах и тяжбах он являл такое богатство уловок, такую дальновидность в расчетах и такую быстроту в решениях, словно эти многотрудные дела и дерзностные поступки были ему нипочем; словом, будучи тертым-перетертым в судейских ухищрениях и в махинациях аюнтамьенто 2 и муниципального совета и большим знатоком городских владений, складов, налогов и повинностей, он представлял для любой корпорации, партии или семейства, имевших в его лице противника или покровителя, либо само провидение, либо Люцифера во плоти. 

Впрочем, дон Опандо был человеком как нельзя более приятным в разговоре и обхождении, а уж если им овладевало чувство благожелательности и расположения, он доходил даже до того, что становился льстивым и вкрадчивым. При этом лакомой приманкой служили леденцы и карамельки, хранившиеся в многочисленных карманах, украшавших его одежду, откуда он извлекал пару конфет, одну из них отправлял в свою огромную черную пасть, похожую на котел, а другую любезно предлагал собеседнику, будь то истец или ответчик. Поскольку нет поступка, сколь благороден и похвален бы он ни был, который не заслужил бы неодобрительной оценки злых языков, злопыхатели сурово и немилосердно поносили присущую нашему дону Опандо привычку делать сии бескорыстные подношения; так, выходя за всякие рамки приличия, недоброжелатели утвер- 

1 Герой плутовских и рыцарских романов. 

2 Аюнтамьенто — орган городского самоуправления. 

ждали, что каждая карамелька, предлагаемая им, уже побывала у него во рту, где он ее медленно и любовно обсосал, после чего, наполовину уменьшенную в размере и весе, извлекал и, завернув в первоначальное бумажное одеяние, возвращал в строй, чтобы она могла еще послужить угощением для знакомых, друзей, кумушек и визитеров всякого рода и свойства. Нетрудно догадаться, что все это зависть и неприязненность чистой воды, ибо сладости, побывав меж гнилых зубов маэсе Опандо, пропитались бы столь зловонным запахом селитры, серы и сурьмы, что тут же раскрылось бы подозрительное происхождение лакомств, даже если бы дегустацию проводил последний обжора с задубелым языком. Но все же придется согласиться, что, даже если это сложившееся мнение вероятно и обоснованно, следует всячески расхваливать и превозносить счастливую идею нашего дона Опандо, сумевшего сочетать благоразумную экономию и собственное удовольствие с угощением своих и чужих. О какое наслаждение наблюдать, как леденец или карамелька перекочевывают из карманов дона Опандо в рот какому-нибудь приятелю, родственнику или просителю! Вот бы кто-нибудь здесь, в Мадриде, обзавелся кульком карамелек, чтобы класть их в постоянно протянутые руки в Восточном дворце, на площади Изабеллы II, в министерских приемных! 

Но оставим эти бесплодные замечания и рассуждения, уж очень они патетичны и сентиментальны, и вернемся к высокочтимой особе нашего достойного дона Опандо. Так вот, он сидел у себя в кабинете, удобно устроившись в своем широком кресле с высокой спинкой, обрамленной багетом, прибитым гвоздями с фигурной шляпкой; окруженный высоченными кипами «Гасеты» и других изданий, он перелистывал пожелтевшие страницы какого-то уголовного дела или правительственного акта (мы не можем точно определить его суть); время от времени его взгляд, хоть и вполсилы (напомним, что он был одноглаз, но это его не портило), скользил с известной долей горделивости и довольства по полкам высоких застекленных кабинетных шкафов, доверху набитых бумагами, газетами, связками документов, пачками писем, и он думал про себя: «Вот мое царство, вот мое войско и мои арсеналы». 

Наш почтенный друг, запрокидывая изящным движением голову и пуская кольца сигаретного дыма, который он поглощал глубокими затяжками, собирался было уже предаться приятному занятию, как вдруг из передней в кабинет вошли и предстали его взору четверо самых давних и близких знакомых. Они плотно закрыли за собой дверь и, не говоря ни слова, один за другим уселись в свободные кресла, украшавшие кабинет, а дон Опандо, и глазом не моргнув, нисколько не обеспокоившись приходом нежданных гостей, записал в реестр листок, который только что просматривал, а затем стал сосредоточенно разглядывать четырех гостей, при этом с его лица не сходила та непередаваемая улыбка, о которой мы упоминали выше. Когда дон Опандо проявлял к чему-нибудь особый интерес, он подносил к своему зрячему глазу не очки, не лорнет или что-нибудь в этом роде, а удобный, практичный микроскоп, придуманный и изобретенный им самим. Изобретение заключалось в том, что безымянным пальцем правой руки он захватывал и прижимал кончик указательного таким образом, что тот выгибался, и между пальцами образовывалась щель, своего рода амбразура, к которой он пристраивал свой одинокий зрачок, созерцая в свое удовольствие любую физиономию, которую ему хотелось изучить, любой предмет, который он хотел разглядеть должным образом. Дон Опандо пробежал своим единственным глазом, вооруженным вышеописанным аппаратом, по лицам четырех посетителей, блеснул улыбкой и, изобразив на своей физиономии почти божественное удовлетворение, воскликнул радостно и добродушно: