— Ух, ведьма! Руки-ноги ей повыдергаю!.. Но как же — дети, дядюшка Тремонторио? Что же будет с детьми при такой матери? Их надо поскорее забрать от нее, и сейчас, сейчас же побегу домой. 

— Домой, так-растак? А где он, этот дом, ты знаешь? Да и кто знает, есть ли вообще дом у твоей жены? 

— Но ведь где-то она ночует, черт возьми? 

— Эх, парень, где хватит лишку, там и заночует; ну «I вообще-то, в таком наряде она и шляется постоянно по всем улицам. 

— А дети? 

— Дети... если никто не сжалится и не возьмет их к себе на ночь, то они так и ночуют у портовых ворот... Я-то знаю, кто их кормит и часто на ночь к себе в дом уводит, но разве может он один углядеть за ними? А сами-то ребятишки ох как нечасто к нему за помощью обращаются... Так-растак, мать уже выучила их на свой манер, и похоже, что пойдут они по ее стопам. 

Эль-Туэрто не мог больше этого всего слышать, он выбежал из подвала Тремонторио — с проклятиями на устах, с яростью в косящих глазах. 

III 

Старый вояка с «Ферроланы» надеялся: хоть и с грехом пополам, он сможет все-таки примириться с новыми порядками в артели; и сможет прожить без лишних тревог, если уж нельзя в свое удовольствие, оставшиеся ему годы; так бы все и было, но тут на его могучие плечи лег невыносимо тяжелый груз — груз беды, о какой он не мог и помыслить. Ударом, чуть ли не смертельным, оказался для него принятый правительством закон об отмене матрикул 1 и упразднении артелей. 

Ему казалось: он с ума сходит, и немало времени понадобилось старому рыбаку, чтобы разжевать и проглотить новость. Когда он уже не мог оставаться дома один на один со своими мыслями, он уходил к кому-нибудь из товарищей или шел на пристань — излить свой гнев первому встречному. 

— Ничего не поделаешь, дядюшка Тремонторио, только и остается, что прожевать и проглотить,— говорили ему озадаченные происшедшим рыбаки. Ведь когда они, по чужому наущению, просили об отмене матрикул, чтобы освободиться от воинской повинности, то никто не сказал им — а сами-то они не сообразили,— что, сбросив тяжкое бремя военной службы, они потеряют привилегии на море и в порту, ибо привилегии эти и были даны им как компенсация за службу на флоте. 

— Как ничего не поделаешь?! — восклицал Тремонторио и сжимал кулаки так, что пальцы хрустели.— Это мы еще посмотрим, так их и растак! Чей это закон? 

— Известно чей — властей! 

— Да кто они такие, эти ваши власти, чтобы соваться в дела моряков?! Что им ведомо о море? 

— У кого власть — тот и властвует, дядюшка Тремонторио. 

1 Матрикула — в данном случае, список рыбаков, объединенных в артели и пользующихся определенными привилегиями 

— Только не в моем доме, так-растак! ты — Но закон есть закон — ныне и во веки веков. ^^ — Вот-вот, так оно и есть: я живу как раз по закону, и да здравствует наш закон! 

— Новый закон всегда отменяет прежний — за ним и сила. 

— На суше — ради бога, но не на море! 

— Послушай, дружище, ну а какова цена новым порядкам? Может, мы и дорого заплатили, зато ведь нас освободили от службы... 

— Служба, так вас и растак... Она вам всюду мерещится, прямо спать вам не дает спокойно... Я вот дважды отслужил — и, как видите, жив остался... Вас другое пугать должно... Да, другое, так вас и растак, и вы — слепцы, если не видите этого. В этом указе, вот вверху, говорится: «Открыты врата в море...», и вот я ухожу в море, и ты уходишь в море, и мы все, так-растак, уходим в открытое море, а за нами, с этим указом в руках, пойдут ворюга из Пунталя, прощелыга из Лас-Пресас и прочие пираний со всего залива... И я, так вас и растак, что же — должен это терпеть? А ведь море создано лишь для людей, которые должны ходить в море и ходят от века. Где же 

это видано, чтобы всякий сброд имел право, как и я, выходить на лов в море?! Я говорю: стыд вам и срам, если позволите уравнять с вами разных замухрышек. Надо отстоять артели! Что мы будем за рыбаки — без артелей?! Ну, куда пойдешь ты? Куда пойду я, какая у нас, у одиночек, сила? Мы должны протестовать все вместе, так нас всех и растак, и если мы будем держаться друг друга — они будут считаться с нами... 

— Все это, конечно, хорошо; но ведь закон написали там, наверху, а от того, что мы здесь думаем, мы, которые внизу, никакого проку не будет. 

— Будет прок, вот увидите. И пусть те, кто у власти, знают: Тремонторио при таком законе в море не выйдет. 

И старый упрямец не вышел в море. Сети, которые он плел, давали ему пищу для жизни, а верные друзья — пищу для размышлений. Но прошло время — и он заметил, что, несмотря на новый закон, море все же не было осквернено этими «земноводными» с побережья; а кроме того — на суше он скучал смертельно, ведь море тянуло его к себе, словно дом родной, и тогда Тремонторио решил получше изучить указ, может быть, ему все-таки удастся примирить свою гордыню с желанием выйти в море. Да, новый закон отменял прежние матрикулы, что верно, то верно; но взамен он предписывал регистрацию, и тем, кто проходил ее, предоставлялись примерно такие же привилегии, какие были у рыбаков и прежде; а что касается артелей, то вместо них создавалось нечто подобное — что-то вроде цеховых общин. 

Все это не затронуло души Тремонторио; но, во всяком случае, это охраняло врата моря от случайных людишек; а, кроме того, рыбаки вокруг так расхваливали выгоды нового закона, да и сам он так хотел примириться с нововведениями, что, хотя и недовольно ворча, примирился с ними и снова вышел в море. 

Мы познакомились с Тремонторио в рассказе «Военная служба» — тогда ему было уже шестьдесят; с той поры прошло десять лет, и прожитые годы давали знать о себе. Он ссутулился, высох, ноги и руки у него слегка дрожали, длинные, жесткие, нечесаные волосы, брови, бакенбарды совсем поседели. Но одежда его, как и натура, не изменилась: та же каталонская шапка-колпак, та же зеленая байковая рубаха поверх исподней, те же бурого цвета расклешенные штаны с поясом, те же грязные башмаки без каблука, которые он обувал прямо на босу ногу.