1 Сантандер — город-порт на севере Испании. Переда прожил в Сантандере почти всю жизнь. 

2 Эль-Туэрто — прозвище, означающее: косой< косоглазый. 

бормотал проклятие; хотя и неохотно» он поднялся и вышел на балкон мансарды. На соседском балконе его дожидалась жена Эль-Туэрто — веки у нее были красные, нечесаные космы падали на глаза, лицо — в слезах, она вытирала их грязными руками; была она в одной рубашке и в неподвязанной нижней юбке, тощая грудь — полуоткрыта. 

Увидела Тремонторио — и принялась громко стенать, восклицания и вопросы так и хлынули потоком из ее уст, а кончиками дрожащих скрюченных пальцев она все время теребила свои космы. 

— Увезли моего единственного, да?.. Муженька моего родненького!.. Уронил он хоть слезинку, дядя Мигель?.. Вспомнил ли хоть разочек обо мне?.. Ответь мне, дядюшка Тремонторио, а то сердце у меня прямо разрывается от лютой боли!.. Далеко ли их повезли?.. Вернется ли он?.. Скоро ли?.. Горе мне, несчастной!.. Оставил меня кормилец одну-одинешеньку!.. Даже детей малых — и тех забрали у меня!.. Детей, которых я родила от него, дядюшка Мигель; которых вскормила вот этой вот грудью!.. Всех увели из дому!.. Ну хорошо же, я знаю — кто!.. Я знаю — почему!.. Ну ничего, на этом еще свете заплатит она за все, бесстыдница, сплетница, пьянчужка!.. 

С этими словами, навалившись полуприкрытой грудью на перила, она посмотрела в сторону балкона свекрови. Тремонторио молча глядел на соседку из-под седых бровей, но какую грозу предвещали его глаза! Старый мореход не смягчил взгляда и тогда, когда жена Эль-Туэрто вновь повернулась к нему; напротив, грозовые тучи сгустились еще больше, и в ответ на словесный поток соседки он выкрикнул во всю свою луженую глотку лишь одно слово: 

— Мразь! 

И тотчас сделал разворот со спокойствием и достоинством трехпалубного судна; затем заперся в своей каморке, улегся на тюфяк — так и застигла его ночь. 

Вернулся с пристани дядюшка Болина * и тоже заперся у себя дома с женой и внуками, голыми, грязными, еще не пришедшими в себя от проводов отца, печального рыбака Эль-Туэрто. 

Женщина, поняв, что сегодня с балкона ей вряд ли 

1 Болина — прозвище, означающее «булинь» (снасть у нижних парусов и у марселей). 

удастся еще с кем-нибудь побраниться, тоже заперлась в своей норе; достала припрятанную бутылку водки, выцедила добрую половину и, когда ядовитые пары этой отравы одурманили ее, что-то бормоча, неверными шагами подошла она к грязной, едва различимой во тьме постели и повалилась, плюхнулась на нее, словно свинья в зловонную лужу. 

II 

По причинам, не представляющим для читателя ни малейшего интереса, я потерял своих героев из виду и в течение трех лет ничего о них не знал. Но однажды воспоминания и сердечная приязнь к ним вновь привели меня на их улицу. Настойчиво искал я дом, в котором они жили; но так и не нашел его. На его месте стоял новый дом — балконы с чугунными перилами, на окнах занавески. Словно и не жили здесь никогда люди, которых и искал. Я спросил о них у старожила-соседа, и он поведал мне следующее: 

— Тем же годом, как Эль-Туэрто забрали на флот, умер от старости его отец, дядюшка Болина; а полгода спустя умерла и его вдова — от одиночества... и тоже от старости. Потом жена Эль-Туэрто ушла из дому вместе с детьми, и больше ее не видели — ни в доме, ни на улице. Прошло время — Тремонторио уже совсем было заскучал в одиночестве на своем чердаке, ведь к семейству Болины он прикипел душой, хотя сам и полагал иначе, и тут как раз домовладельцу пришло в голову: сломать старый дом, а на его месте построить новый — для жильцов поприличней; и тогда старый холостяк перебрался на Верхнюю улицу, где проживает и поныне, и, когда не уходит в море, сидит все время в своем подвале и плетет сети, а плести их он мастер. 

Прошло несколько месяцев, я вновь стал встречать Тремонторио в порту, иной раз видел его идущим по пристани после лова: в руках — корзина со снастью, на голове — зюйдвестка; а подчас видел: стоит, подпирает чью-то дверь, безмолвный и согбенный, словно атлант, поддерживающий спиной своды здания. А потом снова надолго потерял его из виду. 

В ту пору произошло в Испании событие из числа тех, что оставляют глубокий след в истории народов; как сказал бы Тремонторио, донная буря — ее волны, рождаясь неизвестно где, бегут под безмятежными небесами, и все вырастают и вырастают, и наконец достигают берега, и разбиваются о скалы, и не найдется ни дыры, ни щели, ни укромного местечка, куда не проникла бы с ужасающим грохотом разъяренная фурия, и не найдется гавани, столь защищенной, чтобы туда не долетали брызги пены и чтобы не замутилось чистое зеркало водной глади. Так не найдется и ни одной семьи, даже совершенно далекой от политики и партийной борьбы, которая не ощутила бы на себе воздействия того события, о котором идет речь. 

Однажды мне уже довелось писать о неизменно презрительном отношении моряков Сантандера к важнейшим переменам, которые происходили в городе,— как в мире духовном, так и в материальном. Бурный натиск преобразований сметал на своем пути жалкие жилища рыбаков, высушивал гавани, где с незапамятных времен были стоянки их лодок, и они закидывали за спину свои скудные пожитки, и шли искать себе новую хибару, где можно было бы поселиться, и новую бухту, чтобы поставить на якорь свои суденышки; но они не считали нужным хотя бы обернуться, глянуть презрительно на новую — могучую и грохочущую — цивилизацию, что мало-помалу загоняла их в тупик. Во всем мире не было для них ничего более значительного и разумно устроенного, чем море, а сотворил море господь исключительно для того, чтобы они, потомственные рыбаки, рыбачили в нем. Море — то есть все, что охватывает взор с мыса Кабо-Майор; его облака, его рыбы, ветры и штормы; лов красноперого спара, тунца, сардины; дела своей артели; весьма пренебрежительное отношение к другим артелям (никак не могут поладить меж собой люди из Кабильдо-де-Арриба и из Кабильдо-де-Абахо) да изредка общение с кем-либо из «чужих» — вот мир этих благороднейших людей, рыбаков Сантандера. Все остальное — на их взгляд — не стоит и гроша ломаного. Кроме рыбаков своей артели, они не желали знаться в городе ни с кем, а из всех городских сословий изредка удостаивали беседой лишь торговцев с Прибрежной улицы,— да и то казалось, что рыбаки и торговцы разговаривают на разных языках. Так и жили здесь рыбаки издавна: по своим законам, со своими обычаями, своей одеждой, манерой вести разговор и даже со своим особым языком они всегда были в Сантан-дере словно скала в море — привлекательная для художника, она в то же время помеха для людей, преследующих честолюбивые цели.