Тетушка Ниска, немного приободрившись, возвращается к сыну и рассказывает, как благосклонно выслушал ее капитан, благослови его бог. Затем, прижав сына к груди, еще раз наставляет его, чтоб усердно молился перед скапулярием Пресвятой девы, который он носит на груди, чтобы был добрым и послушным, избегал дурной компании и всегда вспоминал об их бедной лачуге и о своей родине — словом, говорила все, что должна сказать заботливая мать любимому сыну в драматический момент прощания перед долгой, а может, и вечной разлукой. 

Но вот слышится душераздирающий скрежет брашпиля — начинают поднимать якоря, пора прощаться. 

Безутешная мать едва может выговорить последние слова на прощанье. Андрее впервые начинает понимать, что значит потерять из вида отцовский дом и родные края и, не успев вырасти, одному пуститься в странствия по белу свету, в первый раз плачет, а возможно, и раскаивается в своей затее; дядюшка Нардо смотрит на берег и молчит, чтобы голос его не выдал переполнившего грудь горя и чтобы слезы, которые наконец потекли из глаз, не перешли в рыдания; не желая затягивать тягостную сцену прощания, которая лишний раз расстраивает сына, молча обнимает Андреса, берет за руку жену и спускается с ней в шлюпку, наложив на себя эпитимью не оглядываться на фрегат, пока не сойдет на берег. 

Когда они поднимаются на набережную, тетушка Ниска садится на порог ближайшего дома. Опершись локтями о колени и подперев голову руками, ищет глазами фрегат и сквозь пелену слез неотрывно смотрит на него, благо он не исчез еще из виду. Дядюшка Нардо, уже овладевший собой, стоит рядом с женой и, понимая ее состояние, не торопится уйти. 

Проходит полчаса. 

Паруса фрегата наполняются ветром, нос зарывается в волны, как бы посылая прощальный поклон земле, и корабль, набирая ход, вскоре исчезает за мысом Сан-Мартин. 

Когда фрегат скрылся из виду, убитая горем крестьянка не пала бездыханная на каменные плиты набережной, ибо господь бог ниспослал ей и ей подобным такие же безграничные силы и веру, как их страдания... 

IV 

В тот же вечер, на закате солнца, дядюшка Нардо и его жена шли через горный перевал к своей деревне. Шли след в след, понурив головы, во власти невеселых дум. Думали об Андресе. Однако тетушка Ниска, у которой воображение было богаче, мысленно рисовала перед собой полную картину своих страданий и — увы! — видела больше чем достаточно оснований для глубокого горя, которому она предавалась. И не могла не высказать свое суровое осуждение земле, по которой шла, видя кругом лишь заросли дрока: именно скудость земли гнала крестьянских сыновей искать в далекой стране то, чего им не могла дать родина. Несправедливое обвинение, конечно, но оно повторяется устами стольких невежественных людей, что эмиграция опустошает эту провинцию не хуже чумы!.. 

Но перо мое не должно выводить строки, характерные скорей для журналиста, чем для художника, поэтому вернемся к нашим персонажам, хотя бы лишь для того, чтобы распрощаться с ними. 

Однако мы опоздали: сойдя с гор, они скрылись в длинном узком переулке за разросшейся живой изгородью; сквозь эту живописную стену не проникают слабые лучи заходящего солнца; в поле тоже никого не видно, и тишину нарушает лишь голос женщины, которая где-то в глубине переулка поет, вернее, выкрикивает слова куплета: 

Чтобы деньгами разжиться, люди в Индии бегут. Кто ж захочет потрудиться, наживет добра и тут. 

Должно быть, эта женщина по дороге к источнику повстречала тетушку Ниску и ее мужа. И, наверно, увидев, как они, понурые и печальные, молча бредут домой, вспомнила этот куплет, который, впрочем, как нельзя лучше подходит для завершения нарисованной нами картины, ибо в краткой форме выражает ее суть. 

КОНЕЦ ОДНОГО ПЛЕМЕНИ 

1 

Прошло шестнадцать лет как мы с ним расстались, а он уже и тогда был старым. Расстались в тот момент, когда шел он по Прибрежной улице 2, возвышаясь над окружавшей его толпой рыбаков и бродяг. Краем передника или тыльной стороной ладони женщины посто- 

1 Написанный в 1880 году рассказ «Конец одного племени» является продолжением рассказа «Военная служба» из сборника «Горные сцены» (1864). 

2 Прибрежная улица в городе Сантандер — ныне бульвар Переды. 

янно вытирали глаза, причитали одни, вздыхали другие, а меж ними, сгорая от любопытства, шныряли ребятишки. Он говорил со всеми, ни на кого не глядя; резонность доводов подкреплял резкими жестами, словно разрубал слова своих собеседников и кулаком ставил последнюю точку. Тот, кто только видел его, но не слышал, мог подумать, что это жестокосердный надсмотрщик среди невольников, а отнюдь не утешитель горюющих людей. 

Возле мыса Сан-Мартин покачивался на волнах военный корабль. С глухим ревом он извергал из своего железного чрева столб густого дыма, и легкий норд-ост относил его к берегу, словно это посылали городу свой горячий привет, прощаясь с ним, быть может, навсегда, столпившиеся на борту судна отважные рыбаки Сантандера 1 — их увозили от родного порога на военную службу. 

Эту сцену я уже описал подробнейшим образом; имена моих героев стали известны за пределами их родной земли, и не по причине одаренности художника, создавшего картину, а благодаря значительности ее темы. Но ни одно из имен не прозвучало так громко, как имя Тремонторио, угрюмого и могучего рыбака из Кабил ьдо-де-Абахо, моряка, просоленного ветрами всех широт, исходившего все моря мира. Его известность, а также законы повествовательного искусства побуждают меня рассказать любознательному читателю о том, как жил этот достойный восхищения персонаж, начиная с того момента, когда все, кто окружал Тремонторио, распрощались с ним и он, одинокий и грустный, бормоча что-то себе под нос, стал медленно подниматься по шатким и прогнившим ступеням к себе домой. 

Войдя в жалкую каморку под самой крышей, где мы с вами уже бывали прежде, он запер дверь, тяжело опустился на почти не видимый во тьме сосновый табурет, набил трубку и раскурил ее; локтями Тремонторио упирался в колени и, когда густые клубы дыма окутали его, уронил голову на жилистые, узловатые, заскорузлые руки. Так он просидел довольно долго, слыша, как вопит за стеной жена рыбака Эль-Туэрто 2. Наконец он сообразил, что зовут именно его, и, узнав голос, про-