— И на то есть причины. Какой еще пример тебе нужен? Человек вернулся с туго набитой мошной, сам стал господином и всех своих родичей господами сделал; стоит ему узнать, что кто-нибудь из соседей в беде, он тут как тут; чуть не за всю деревню налоги платит, берет на себя все тяжбы, чтобы суд не отобрал последнее и не лишил рассудка тех, у кого он есть, и за все это не ищет никакой награды, только б народ честной его благословлял Какого нам искать еще счастья, если доживем до того дня, когда нашего сына будут благословлять, как дона Дамиана? 

— Ах, Нардо! Во-первых, дон Дамиан всегда был очень честным человеком... 

— Ив нашем роду воров не было. 

— А потом, ему сам господь бог помог нажить добра. 

— Почему же ты думаешь, что он не поможет Лндресу? 

— Дон Дамиан вырос в довольстве, много учился и, когда уезжал, умел обращаться с важными людьми... и сюртук получил в наследство от отца, а это очень важно для того, чтобы пробиться в люди в иных местах, чем твоя деревня. 

— Ну вот еще!.. Наплюй ты на эти сказки, жена, все люди рождаются от земли, у всех по пять пальцев на каждой руке. 

— Вместо того чтобы ставить в пример этого доброго сеньора и выставлять из дома наших сыновей, лучше было бы вспомнить о тех, кому не так повезло. Сколько слез сберегли бы мы тогда!.. Далеко ходить не надо, вот наша соседка уж месяц как убивается, плачет по сыне, который не успел приехать в Гавану, как заболел да и умер в больнице. 

— Да, но этот паренек... 

— ... был таким же здоровым и крепким, как Андрее, и у него тоже были хорошие рекомендации. Были они и у сына дядюшки Педро, но и тот умер без гроша, в одиночестве, бог знает в каких дальних краях... А племянник сеньора алькальда — получил хорошее место, но потом связался с дурной компанией и умер в тюрьме, да, говорят, и слава богу, а то, если б вышел, кончил бы 

еще хуже. Антон, его двоюродный брат, двадцать лет бился с судьбой, а теперь, чтоб не умереть с голоду, зарабатывает свой хлеб, плавая матросом по этим самым богом проклятым морям. Совсем недалеко от нашего дома несчастный сын Педро Гомеса дожидается, когда его сведет в могилу болезнь, которую он привез из заморских стран, где пятнадцать лет гонялся за богатством, а теперь вот ждет, чтоб бог прибрал; без гроша и хворый, сам себя прокормить не может, куда уж хуже... И проклинает тот день, когда ушел из дому... 

— Ладно, ладно!.. Собрала все несчастья да беды! А что ж ты не вспомнишь сыновей Безрукого и альгваси-ла, которые, говорят, разъезжают по Гаване в собственных экипажах, и денег у них столько, что не сосчитать? 

— Чтоб им пусто было, ведь родные их тут подыхают с голоду, потому что разорились, снаряжая их в дорогу, а они и не вспоминают о той земле, где появились на свет божий!.. Уж как я люблю нашего бедняжку сына, который рвется бродить по белу свету, но если узнаю, что он стал безбожником, забыл родных и свою землю, то уж лучше было бы (прости меня, господи!) получить известие, что он умер. 

— Ну, Ниска, я вижу, сегодня тебя потянуло на проповеди о спасении души... Ты все хочешь заставить меня глядеть на дело с плохой стороны. 

— Твое счастье, Нардо, что ты этой стороны и не замечаешь! 

— Ерунду ты говоришь, не могу же я смотреть на эти вещи твоими глазами... Просто нашей деревне не повезло на «американцев». 

— А ты сообрази, как идут дела у остальных, если только в нашем захолустье столько бед. Ах, Нардо, хоть я ничего этого не видела своими глазами и не пощупала руками, все равно одних только советов дона Дамиана, такого бывалого человека, хватит, чтоб я плакала, провожая бедного мальчонку в дальние края, где он будет один-одинешенек. 

Их разговор прервало появление Андреса. Он уже переоделся в дорожный костюм, тоже новый, но сшитый попроще, чем тот, который его сестра уложила в сундук. 

Завидев сына, тетушка Ниска поспешно вытерла слезы и заботливо сложила на коленях рубашку, которую к тому времени дошила. 

Весь этот вечер ушел на сборы в дальнюю дорогу, а перед сном вся семья помолилась с особым усердием, и каждый всем сердцем, исполненным горячей и глубокой христианской веры, просил Пресвятую деву защитить покидающего отчий дом Андреса, а тем, кто оставался, ниспослать терпение и столько лет жизни, сколько понадобится, чтобы дождаться его возвращения. 

III 

Теперь, если читатель позволит — а он, конечно, позволит, ибо от него не требуют ни денег, ни иных осязаемых жертв, мы перенесем действие в другое место. 

И вот мы на великолепной набережной Сантандера. 

Как всегда, из-за множества повозок, тюков всевозможных товаров, волнующейся и шумливой толпы трговых агентов, продавцов, праздных и любопытных чужеземцев по набережной ни проехать, ни пройти от улицы Рибера до швейцарского кафе. Вглядимся повнимательней в участок набережной возле кафе, где толпа пореже. Мимо кафе шествуют три хорошо знакомых нам персонажа, проходят, не останавливаясь, мимо огромных окон, сквозь которые можно полюбоваться на 1еркала и роскошные диваны, и выходят к молу. Это Андрее и его родители. Первый из упомянутых шагает между двумя другими, засунув руки в карманы широченных брюк и отведя назад фалды того самого сюртука, и сдвинутой на затылок фетровой шляпе. Справа от него — дядюшка Нардо в новом темном костюме из I рубого сукна, слева — тетушка Ниска; голова ее повязана белым муслиновым платком, через плечо перекинут подол широченной воскресной темно-лиловой юбки, на руке — большой дождевой зонт в полосатом перкалевом чехле. Все трое идут молча: дядюшка Нардо явно ко всему безразличен; жена его погружена по-прежнему в свои горестные мысли и сквозь слезы поглядывает на ожидающий ее сына злополучный корабль, который качается на волнах в миле от набережной. Что касается Андреса, то, судя по его решительному виду и презрительной улыбке, можно предположить, что он лелеет мечту построить по возвращении из Америки такой же элегантный и монументальный квартал, как тот, по которому сейчас проходит. 

Уже три дня, как они приехали из деревни. Выправив бумаги и совершив прочие обязательные для отъезжающих формальности, родители думали только о том, как бы побаловать Андреса всеми развлечениями, какие им по карману. У того было в распоряжении два дня и около двадцати дуро. Так что к тому часу, когда мы снова повстречали юношу на набережной, у него не осталось ни одного неудовлетворенного желания, а именно: он выпил стакан за стаканом полкувшина холодной, как лед, лимонной воды, съел сотню меренг по полдюжины зараз, угощал всех земляков и знакомых, каких встречал, заплатил за симфонию в немецком музыкальном кафе и прослушал главную мессу в соборе. Всего за постой и пропитание на три персоны в гостинице «Маленькая казарма» было потрачено пять наполеондоров. Таким образом, в городе смотреть уже было нечего, как заявил сам Андрее, когда его известили, что пора садиться на корабль, так как фрегат готов поднять паруса.