— Стало быть, он здоров? 

— Конечно, только на один глаз, прошу прощения, окривел. 

Мне захотелось выведать у этой славной женщины, что говорят в поселке о преступлении на Деспеньяпер-росе. 

— А нет ли в этом поселке,— спросил я ее,— человека по кличке дядюшка Честь-по-чести? 

— Честь-по-чести...— ответила она, как бы стараясь что-то припомнить.— Честь-по-чести — нет, такого у нас нынче не водится. 

Крестьянин замолчал, и все мы на какой-то миг приумолкли; тишину нарушил сеньор священник, сказав: 

— Из этой истории видно, что, подобно тому, как у язычников имелись символы и мифы, отражавшие их пороки и добродетели, у нас, христиан-испанцев, имеются такие же, да вдобавок весьма остроумные и исполненные глубокого смысла. 

ХОСЕ МАРИЯ ДЕ ПЕРЕДА 

В АМЕРИКУ 

Чтобы деньгами разжиться, люди в Индии бегут. Кто ж захочет потрудиться, наживет добра и тут 

Сантандерская народная песня 

I 

— Мама, этот сюртучишко плохо сшит. 

— Господи Иисусе, что за дрянной мальчонка!.. Да он сидит на тебе как влитый! 

— Ну да, он мне повсюду жмет, а как подниму руку, чтоб снять шляпу, полы задираются до самой шеи! 

— Признайся лучше, что ты маленький задавака, и не морочь мне голову. 

— Это вы признайтесь, что не умеете шить по-городскому... и моя ведьма сестрица не умеет... Посмотрите сами... Она иглу-то держит, точно грабли. Прах побери, ну что это будет за рубашка!.. Неужели нельзя делать стежки покороче?! 

— Ах ты, чертов головастик!.. Тебе и во сне-то не 

снилось, что ты когда-нибудь наденешь сюртук! Я полтора месяца спину гнула, чтоб его нарядить, а он... Мама, я больше шить не буду! 

И обиженная швея, крепкая цветущая девушка, швыряет на пол шитье и оборачивается спиной к придирчивому щеголю, парнишке лет тринадцати, шустрому, как белка, и тонкому, как черенок от лопаты. 

Их мать, сорокалетняя женщина, которой из-за морщин и сутулой спины можно дать все шестьдесят, обкусав и помусолив нитку, чтобы продеть ее в иглу, едва различимую в загрубелых мозолистых пальцах, урезонивает обидчивую швею, подходит к мальчугану, заставляет его три раза повернуться, хорошенько одергивает сюртук и, оглядев со всех сторон это произведение собственного искусства, с глубоким убеждением восклицает: 

— Никакой портной лучше не сошьет! 

Однако, чтобы читателю все было ясно, нам, прежде чем продолжить -повествование, надлежит объяснить ситуацию, как сказал бы наш поэт дон Панфило, творения которого так никто и не напечатал. 

По речи наших персонажей вы, вероятно, догадались, что они — жители провинции Сантандер, а если вы в этом еще недостаточно убедились, то да будет вам известно, что так оно и есть на самом деле. Место действия читатель может выбрать любое в пределах этой провинции, но восточная ее часть предпочтительнее, ибо там чаще разыгрываются сцены, подобные той, которую я намереваюсь описать. Декорацией служит портал, вернее сказать, навес у входа в бедный деревенский дом. Этот последний, как и все подобные дома, или, по крайней мере, большинство из них, имеет по фасаду, весьма скромному, всего три проема: главный вход в центре, слева от него — дверь в хлев, а справа — окно кухни. На высоком приступке у главного входа сидят за шитьем обе женщины; дверь конюшни приотворена, так как туда только что вошел задать скоту дядюшка Нардо, глава семьи, и соответственно, муж и отец знакомых нам персонажей. Хоть окно и не играет никакой роли в нашем рассказе, скажу все же ради исторической правды, что оно закрыто и служит обычно не для того, чтобы давать доступ свету в кухню, а для того, чтобы выпускать из нее дым, когда топится очаг, а он сейчас такой же холодный, как и кукурузные лепешки, испеченные утром на весь день — стало быть, действие происходит под вечер. Заметим также, хоть эта подробность, на первый взгляд, и не заслуживает внимания, что идет сентябрь. 

Теперь остается добавить лишь, что малолетний щеголь, предъявивший матери и сестре такие серьезные обвинения, подошел к дому одетый в сюртук, брюки и жилет из серой нанки !; шея повязана огромным перкалевым галстуком с крупными красными квадратами, сбившимся и помятым; лицо наполовину скрыто широкополой соломенной шляпой с зеленой лентой и, наконец, на ногах его — новехонькие грубые ботинки. Пыль на ботинках и пылающее лицо мальчугана, да еще крепкая палка в руке явно свидетельствуют о том, что он проделал дальний путь. Если вглядеться как следует, надо признать, что его претензии к материным ножницам и сестриной игле не лишены оснований, хотя бедным женщинам они кажутся вздорными и несусветными, к тому же требовательный мальчуган надел сюртук в первый раз, и фалды ему явно мешают. Как вы знаете, юный щеголь начал сцену недовольными речами, но, несмотря на это, лицо у него радостное, сияющее, из чего можно заключить, что и настроение прекрасное — надо полагать, путешествие завершилось счастливо... 

Однако, чтобы читатель узнал побольше о путешествии и обо всем остальном, что мы намереваемся ему сообщить, возвратимся к тому эпизоду, на котором мы прервали наш рассказ ради этого небольшого отступления. 

Когда мать, осмотрев сюртук, произнесла последнюю из записанных нами фраз, юноша сел на скамью в портале между двумя дверьми и, смахнув носовым платком пыль с ботинок, живо возразил: 

— Вы так говорите, мама, потому что вам не с чем сравнивать; а вот если бы вы видели рядом со мной дона Дамиана, как я его сегодня видел... Какой сюртук, черт побери!.. Уж на нем стежки так стежки!.. Их даже не видно... А какой фасон! Глаз не оторвать. Не то что у меня... Что это за швы — сметано кое-как! 

— Но что же ты, мазурик этакий, сравниваешь тонкое сукно того сюртука с этой проклятой нанкой по три реала за вару 2? 

— Да причем тут нанка-изнанка! Дело-то все в руках... Если б сюртук отдали шить портному из Сантанде- 

1 Нанка — грубая хлопчатобумажная ткань 

2 Вара — мера длины, равная 83,5 см 

ра, как я просил... Опять-таки и жилет... и брюки: с одного боку мешком, с другого — по швам трещит... А ботинки!.. Не знаю почему, но только чем больше их мажешь жиром, тем хуже блестят. А уж у дона Дамиана ботинки — ого-го! Сияют, как солнышко в ясный день.