— Отдают в солдаты буяна — дезертирует, чистит карманы. 

— Жандармы его хватают — Мелилью на суд отправляют. 

— Отсидел свой срок за решеткой — выходит с усами, с бородкой. 

— На вид он сеньор благородный, посещает притон игорный. 

— Удачей он не обижен, начинает играть на бирже. 

— Он в бирже толк понимает, повезет — деньгу огребает. 

— Понимает он в бирже толк: проиграет — не платит долг. 

— Девицы, скачки, игра — опять ни кола, ни двора. 

— Начинает он все с начала, плутовством наживает немало. 

— Но сколько бы он ни нахапал — все куда-то уносит дьявол! 

— Он подделывает ассигнации — раскрываются его махинации. 

— Ищет его альгвасил — а его уж и след простыл! 

— Опять в карманах ни грошика — убивает он скотопогонщика. 

— Где попало спит, ест и пьет, сам за графа себя выдает. 

— В деревнях ему доверяют, а он простаков обирает. 

— Опять не везет ему: хватают, ведут в тюрьму. 

— Ив петле дурной человек по заслугам кончает век 1. 

Выслушав эту повесть до конца, тимьяновцы погрузились в тяжкое, молчаливое раздумье. 

— Слушай, алькальд,— спросил наконец учитель,— что ты думаешь по поводу рассказа этого барабанщика? 

— Ну, как тебе сказать? Надо быть тупицей, деревенщиной, чтобы попасться на удочку такому проходимцу. 

— А ведь этот тоже вроде графом был...— добавил Гомисиндо. 

— Ну, парень! — оборвал его учитель, снова бросив на него убийственный взгляд, но уже не такой яростный, как тогда, возле Дрока. 

Все пятеро молчали. 

— Вишь ты! — сказала тетушка Мерехильда.— Надобно еще разобраться, басня это или правда. Скажите-ка, добрый человек,— обратилась она к тому, кто бил в барабан,— это что, в самом деле было такое — жизнь дурного человека? 

— А вы видите вон того, кого жандармы ведут? Его и спрашивайте, ему все это, должно быть, хорошо известно,— ответил зазывала. 

И тут тимьяновцы вскрикнули от удивления, от возмущения, от горя, бог знает от чего еще, узнав арестанта. 

— Сеньор граф! — воскликнули они все в один голос. 

— Тоже мне граф! — сказал один из жандармов.— Этого мошенника вскорости по-графски палками наградят, и за дело! 

— Откуда вы его ведете? 

— Из поселка в Сухой Пустоши, где он на прошлой неделе одурачил тамошних олухов, назвался графом и посулил, что его стараниями поселок превратится 

1 Перевод М. Квятковской. 

в сущий рай, а они-то уши развесили, ослы такие, их бы только соломой да ячменем кормить! 

— Да, сеньор, да, сеньор, нас бы только соломой да ячменем кормить! — хором воскликнули опечаленные тимьяновцы и побрели ночевать в обществе своих достойных спутников. 

ДЯДЮШКА ПРОЦЕНТ 

I 

Немало лет тому назад довелось мне плыть из Медины-дель-Кампо в Вальядолид; в числе моих попутчиков была женщина, которая горько жаловалась на несправедливое решение суда по ее делу и выражала сомнения в том, что более высокая инстанция в Валь-ядолиде решит тяжбу по справедливости. 

Это послужилю поводом или предлогом, чтобы все пассажиры напустились с бранью на правосудие и самым, пожалуй, добродушным было мнение сельского священника, будто судьи, дескать, имеют глаза, но не видят. 

Я хотел было вступиться за богиню правосудия, эту весьма почтенную властительницу жизней и состояний, ио то ли слушатели мои не расположены были внимать моим доводам, то ли праведность защищаемого мной дела недостаточно подстегнула мое красноречие, слабоватое от природы, только пришлось мне умолкнуть, так как спутники мои, похоже, уже изготовились съесть меня живьем. 

— А вы слыхали что-нибудь о дядюшке Проценте? — спросил толстый крестьянин, веселый, хитроватый и весьма разговорчивый, один из самых рьяных участников спора, разгоряченный, без сомнения, содержимым огромного бурдюка, к горлышку коего, торчавшему из груды котомок, он то и дело прикладывался, любезно предлагая всем: «Не угодно ли?» 

— Нет, сеньор, не слыхали,— ответили мы. Поскольку для меня народные рассказы и повести 

так же интересны, как и для всякого живущего в просвещенном государстве, где их собирают, печатают и изучают как ценнейшие свидетельства истории народа и его духа, я присоединился к моим попутчикам и тоже стал просить крестьянина рассказать о дядюшке Проценте, и он наконец поведал нам суть дела в следующих словах. 

II 

В одном кастильском поселке — название его значения не имеет — жило трое человек, известных своими странностями и носивших соответствующие прозвища, отражавшие удивительные черточки каждого из них. 

Говорили, что дядюшка Процент, когда портной снимает с него мерку для шитья, съеживается в комочек, задерживая дыхание, чтобы на него пошло ткани поменьше. 

Уверяли, что дядюшка Закон, в бытность свою алькальдом, арестовал самого себя и просидел несколько дней в колодках. 

И, наконец, все знали, что дядюшка Честь-по-чести верит, будто кредитный банк откроет ему кредит, стоит попросить честь по чести. 

III 

Однажды дядюшка Процент, дядюшка Закон и дядюшка Честь-по-чести встретились на улице и завязали беседу. 

— Как поживаете, дядюшка Процент, как идут дела? 

— А как могут идти у меня дела, дядюшка Закон, если я ни единого куарто не могу заработать из-за этих дурацких урожаев последних лет? 

— Как же это выходит, что от нынешних хороших урожаев вам только убыток? 

— Да не от самих урожаев убыток, поймите вы! В неурожайные годы не счесть было крестьян, бравших в долг под сто процентов; а с тех пор, как пошли хорошие урожаи, никто и одного куарто в долг не берет, пусть даже без процентов. 

— Ну, приятель, не могу не порадоваться вашей беде; ведь справедливость требует, чтобы земледельцы вкушали плоды своего труда и мошенники-ростовщики, вроде вас, не выжимали из них седьмой пот себе на благо. 

— Я того же мнения, что вы, дядюшка Закон,— сказал дядюшка Честь-по-чести. 

— А подите вы с вашими дурацкими нравоучениями туда же, куда мои денежки уплыли! — заорал, придя в ярость, дядюшка Процент. 

— Да что вы, дядюшка Процент, зачем так сердиться! — сказал дядюшка Закон.— Мы все в этом мире должны желать всяческих благ большинству людей и сочувствовать меньшинству в их невзгодах.