проложить в Тимьян из Сории железную дорогу или, на худой конец, отвести туда ветку, совладельцами коей явятся все тимьяновцы; 

объявить Тимьян центром судебного округа, если не удастся возвести его в звание столицы данной провинции, отняв это звание у Гвадалахары; 

простить Тимьяну все невыплаченные налоги; 

построить в Тимьяне за счет все того же щедрого большую фабрику сукон и других тканей, дабы затмить громкую славу, завоеванную в свое время фабриками Гвадалахары и Нуэво-Бастана; 

начать разработку богатейших залежей золота и серебра, обнаруженных на землях Тимьяна все тем же 1рафом, знатоком горнорудного дела, нашедшим в свое время, разумеется, бескорыстно, подобные же ценные металлы в горах Сьерры-Альмагреры, а также в недрах Иенделаэнсино; 

учредить в Тимьяне закрытое учебное заведение для будущих ученых монахов; 

построить в непосредственной близости от поселка иеликолепный летний дворец для вышепоименованно-ю графа, а дабы окружить дворец обширными садами, виноградниками и охотничьими угодьями, скупить у жителей соседних поселков, по любой запрошенной теми цене, принадлежащие им бесплодные участки; и наконец самое желанное для тимьяновцев благо — присоединить к Тимьяну заповедник, из-за коего с незапамятных времен шел спор с жителями Дрока, причем дело доходило и до кулачной расправы дважды в год, а именно — когда тимьяновцы приходили в Дрок на праздник, или дроковцы — на праздник в Тимьян. 

Таковы были безвозмездные блага, обещанные сеньором графом Краснобаем жителям Тимьяна. Среди других бесчисленных его посулов нужно, в частности, упомянуть назначение тетушки Мерехильды главной домоправительницей нового графского дворца в Тимьяне, а Гомисиндо — управляющим его новыми владениями. 

Незачем и говорить о том, что граф, до глубины души тронутый вниманием, оказанным ему тимьяновцами, предоставил в их распоряжение свой дворец на Ослиной улице в Мадриде, где любой из них, окажись он по делам в городе или при дворе, будет принят по-королевски назло хозяину постоялого двора «Барселона», которому уже никогда в дальнейшем не выпадет честь принимать у себя тимьяновцев. 

Как видите, хватало поводов, чтобы раздуться от гордости и взвиться к небу от радости. 

Сеньор граф, так и не дождавшись в Тимьяне своих слуг, этаких плутов и мошенников, решил наконец покинуть гостеприимный поселок, тем более что перед его отъездом из Мадрида ее величество королева поведала ему о своем недовольстве кабинетом министров и о своем намерении поручить ему, графу, назначить новый состав. 

Загвоздка была в том, что сеньор граф даже не мог написать домой, чтобы за ним прислали карету и все необходимое для путешествия со всеми удобствами и почетом, приличествующими столь важному лицу, ибо сеньора графиня была на сносях, и случись ей только заподозрить, что на пути любимого супруга встретились какие-то трудности или нелады, она, того гляди, не пройдет и суток, выкинет мертвого младенца. 

Когда до тимьяновцев дошла печальная весть, что сеньор граф вынужден их покинуть, они послали к нему депутацию, наказав ей смиренно умолять знатного и щедрого гостя хотя бы еще на какое-то время не лишать их своего присутствия. 

Депутация честно выполнила поручение, но сеньор граф Краснобай остался неумолим, и когда поселку стало известно, что его покровитель твердо решил уехать, слезы полились у всех в три ручья. 

И вот наступил роковой миг, иначе говоря, пробил час отъезда графа; поскольку он был покинут своими подлыми слугами и остался по этой причине без гроша в кармане, ему нечем было расплатиться с тетушкой Мерехильдой и с присущей ему щедростью одарить Гомисиндо, и он сказал, что оставит им в залог свой перстень, которому, по его словам, нет цены, ибо он подарен графу самой королевой, но тетушка Мерехиль-да и Гомисиндо даже заплакали от одной мысли, что сеньор граф считает, будто они могут не доверять ему; граф попросил у них прощения за то, что оскорбил их лучшие чувства, а они ответили, что поверят его раскаянию лишь в том случае, если он примет от них на дорогу золотую унцию, давно припрятанную на черный день. 

Сеньору графу ничего другого не оставалось, как принять эту унцию. 

Жители лоселка, не менее заботливые и чуткие все в целом, чем одна тетушка Мерехильда, тоже сообразили, что сеньор граф попал в беду по милости мерзавцев-слуг, и решили найти самые хитроумные и деликатные доводы, чтобы уговорить его принять от них приличную сумму в размере двадцати золотых унций, сверкавших, как двадцать солнц, и глубоко растроганному сеньору графу ничего другого не оставалось, как принять их. 

Тимьяновцы хотели всем поселком проводить сеньора графа до Дрока, но сеньор граф, столь же скромный, сколь щедрый, упорно воспротивился этому и согласился только на одно — чтобы его проводили до границы тимьяновской земли. 

— Ну, коль уж довелось нам провожать сеньора графа так недалеко,— сказали тимьяновцы,— проводим его как полагается. 

Сказано — сделано: отыскали без долгих проволочек лучшую в поселке повозку, натянули над ней пестрый навес, наполнили ее для большей мягкости своими тюфяками и подушками, разукрасили цветами и помогли сеньору графу забраться в нее. 

Усевшись в повозку, он сказал, чуть не плача от умиления: 

— Сеньоры, можете впрягать волов, как только вам будет угодно. 

— Какие там волы, сами впряжемся! — воскликнули все как один. 

И тимьяновцы впряглись в повозку, и тут пошли крики «ура!», и рыдания, и обмороки, и так до тех пор, пока сеньор граф Краснобай не скрылся наконец из глаз. 

Прошла целая неделя с памятного дня, когда сеньор граф Краснобай покинул Тимьян, расставшись с безутешным его населением, а оно все еще пребывало в неизвестности, благополучно ли добрался его сиятельство до Мадрида, ибо письма от сеньора графа все не было, хотя он и обещал писать, и тимьяновцы пребывали в страшном волнении, поскольку молчание графа, несомненно, означало, что он либо заболел, либо в дороге с ним приключилось недоброе.