— Ну, тут я давай сыпать любезностями, а она, дурочка, смеется и говорит: «Все мужчины плуты-обманщики!» А я ей на это: «Слушай, плюнь мне вот сюда в шляпу, и я уйду, что-то меня холодным ветерком пробирает». А она: «Слушай, Бартоло, хочешь сюда подняться?» А я: «Нет, ведь если твой отец услышит...» А она: «Куда там, он уже храпит, как боров». 

— Это я-то боров! 

— Почем я знаю? Это она так сказала. Стало быть, слово за слово, она — полезай, я — не полезу, она и говорит наконец: «Ладно, я тебе отворю двери». 

— И отворила? 

— А то как же, скажите на милость! 

— Ах она сукина дочь! 

— Полегче, отец-то вы, скажите на милость! 

— Значит, так и открыла, негодница из негодниц? 

— Скажите на милость, сколько раз повторять! 

— А ты что тогда? 

— Да я, дурень такой, вошел к вам в дом. 

— Залез, стало быть? 

— Да нет, с балкона-то я потом слез. 

— Ах ты, бессовестный, насидишься теперь в тюрьме! 

— Как бы не так! 

— Что значит «как бы не так»? Это тебе по закону положено. 

— Мне закон не указ. 

— Почему, мошенник? 

— Потому что я дурень. 

— Я тебе покажу дурня! Пробраться в чужой дом среди ночи! 

— В городках вроде нашего можно не церемониться. 

— Альгвасил, в колодки этого проходимца! 

— Пусть только подойдет ко мне, как дам кулаком! 

— На помощь правосудию! 

Кардона-Умник и другие парни помогают альгва-силу, и все вместе наконец справляются с Бартоло, хотя при этом Кардоне-Умнику и достается пара тумаков, предназначавшихся альгвасилу. 

IV 

За сим следует монолог благородного отца, сиречь алькальда. Монологи в комедии столь же неуместны, сколь в книге — посвящение министру; ну да ладно, авось когда-нибудь дьявол заберет всю эту драматургию, к тому дело идет. 

— Даже кошкам с собаками известно, что этот мошенник прошлой ночью проник ко мне в дом. Следовательно, даже кошки с собаками могут свидетельствовать против него, и мне ничего не стоит засадить его в тюрьму. Уж я собью с него спесь, клянусь Вакхом пьяницей, сядет у меня плут за решетку. 

Мальчик, что пел свою песенку несколько раньше, опять запел. Поскольку теперь мы уже не боимся обмануть ожидания зрителей, мы не возражаем против того, чтобы они услышали песенку мальчика. А поет он вот что: 

Молвил мудрый Соломон: «Обесчестил кто девицу — Должен враз на ней жениться: Будет грех ему прощен». 

Сперва эта песенка озарила светом помраченный разум Бартоло, а теперь она озаряет затуманенные мозги алькальда. Из этого следует, что она у нас в театре служит ярким светильником. 

Но почему же свет ее не добрался до ума Кардоны-Умника? Если бы Кардона не был первым умником в городе, мы сочли бы его первым в городе дурнем. Но прервем это рассуждение и послушаем монолог алькальда: 

— Будь я неладен, как же я могу засадить в тюрьму этого мошенника, ежели он, по воле рока, уже стал моим зятем! Единственное средство смыть пятно с чести моего дома — это поженить дурня с моей дочерью. Да, он женится, клянусь тысячью чертей! Дядюшка Бога-нет! 

Появляется дядюшка Бога-нет. 

— Сними колодки с Бартоло и тащи его сюда. Дядюшка Бога-нет повинуется, и наша уважаемая 

публика, видя, что дурня ведут к ратуше, всей толпой подается туда же. 

— Бартоло! — говорит алькальд, бессовестно прибегая к плагиату.— Тот, кто обесчестит девицу, не получит прощения ни от бога, ни от людей, если не женится на ней быстрей быстрого. 

— А я не спорю,— отвечает Бартоло. 

— Стало быть, так: ты женишься на моей дочери. 

— С большим удовольствием и чрезвычайной охотой. 

— Ну нет же, право слово,— выскакивает Кардона-Умник в лютой ярости.— На Иероме женюсь я. 

— Нет, такому не бывать! — возражает алькальд. 

— ... Чтоб девицу удержать...— бормочет Бартоло и заливается смехом, как дурень. 

— Да будет известно и вам, и всем здесь собравшимся, что это я придумал с помощью тетушки Бо-леры-Вруньи, будто Бартоло забрался в спальню Иеромы. 

— Тогда вы оба, ты с тетушкой Болерой-Вруньей, сядете в тюрьму за клевету. 

Почтеннейшая публика восторженно аплодирует. 

— Право слово, ну право же слово! Как такое может со мной приключиться! 

— Поскольку этой клевете кто поверил, а кто нет, петь моей дочери останется запятнанной, если Бартоло не женится на Иероме; и чтобы этого не случилось, требую, чтобы Иерома вышла замуж за Бартоло. 

— Но если она выйдет за меня, тоже все будет и порядке,— спорит Кардона-Умник. 

— Если ты и не клеветник, ты бессовестный малый. 

Кем бы из двух ты ни был, мне такого в зятья не надобно. 

Почтеннейшая публика пронзительным свистом провожает Кардону-Умника, и тот уходит, осыпая всех, отборной бранью. 

— Эй, Кардона-Умнид,— окликает его тетушка Бо-лера-Врунья со своего места,— мы, стало быть, договорились, что ты мне отдаешь все плодовые деревья своего сада? 

— Ни о чем мы не договорились! — отвечает Кардона-Умник в полном отчаянии. 

— Это почему же, сынок? 

— Потому что они мне самому нужны, чтобы выбрать, на каком повеситься. 

Почтеннейшая публика приветствует решение Кар-доны-Умника аплодисментами. Ах ты, кусок.....! 

Начинается обсуждение, кто из рекрутов может идти в солдаты, а кто нет, после чего будут объявлены имена новобранцев. 

Трое первых признаны годными. 

— Номер четвертый! — выкликает секретарь, и появляется Бартоло. 

— Можете ли вы привести какое-нибудь доказательство своей непригодности к солдатской службе? 

— Да, сеньор, я дурень. 

Муниципалитет обсуждает его заявление и признает Бартоло непригодным к солдатской службе по той причине, что он набитый дурак. 

— Номер пятый! — снова провозглашает секретарь, и появляется Кардона-Умник, в таком отчаянии, что готов бы рвать на себе волосы, если бы уже раньше не вырвал их со злости. 

— Можете ли вы привести какое-нибудь доказательство своей непригодности к солдатской службе? 

— Да, сеньор, я глуп, как пень,— отвечает Кардона-Умник с полной искренностью. 

Члены муниципалитета и почтеннейшая публика смеются и словно приговаривают: «Ну и хитрющий же малый!»