— Ах ты негодница, хочешь, чтобы я пропустил мессу и алькальда прозвали бы дядюшкой Бога-нет, как альгвасила? 

— Могли бы пойти к полуденной. 

— Не хочу, нынче весь муниципалитет в полном сборе, ждут только меня, чтобы провести жеребьевку рекрутов, а затем объявить, кто идет в солдаты, да покончить с этим как можно скорее. 

— Объявлять полагается через неделю. 

— Что в этом понимаешь, болтунья? 

— Так всегда делалось. 

— Да, так полагается по закону; но муниципалитет постановил проделать это сегодня же, а подписать числом следующего воскресенья, оттого что на то самое воскресенье всех нас, блюстителей закона, пригласил на попойку сеньор, прибывший из Мадрида. 

— Ловко же вы обходите закон! 

— Что закон, что бутылка, оба требуют ловкого обхождения. 

— Ну ладно, идите сами к ранней мессе, а я пойду к главной. 

— Все понятно, плутовка! Хочешь пойти без меня к мессе, чтобы там всласть поболтать со своим дурнем. Но в это зеркало тебе не смотреться! Сказано тебе — выйдешь за Кардону, первого умника в городе. 

— А на что мужчине ум? 

— Молчи, болтушка, не то язык подрежу. Не будь я умным, ты бы уж давно меня надула. 

— Ну, если бы я только захотела вас надуть... 

— Ты — меня! Надуть! По-твоему, это легче легкого! 

— Все равно я выйду не за Кардону, а за Бартоло. 

— Бартоло дурень. 

— А по мне, он и такой хорош. 

— Слышишь, колокол третий раз звонит! Идем к мессе! 

— Так я и пойду в церковь без мантильи. 

— Что там мантилья! Обойдешься! В городках вроде нашего можно и без церемоний! Идем, идем, плутовка! Еще не хватало, чтобы меня по твоей вине прозвали дядюшкой Бога-нет! 

Алькальд пускается бегом, но не успел он завернуть за угол, как дочка убегает от него в другой переулок со словами: 

— Авось я еще не упустила случая поговорить с Бартоло, ведь мы с ним не виделись с прошлой недели! 

По тому же переулочку идет весьма опечаленный Бартоло и беседует сам с собой, как всякий дурень. 

— Скажите на милость,— говорит он,— то, что со мной случается, ни с кем не случалось с тех пор как свет стоит. Лучше бы мне умереть, чем жить дурнем. 

Тут он видит Иерому, бросается к ней за утешением и восклицает, обнимая ее: 

— Ах, Иерома, жизнь моя, как же нам с тобой не везет! 

— Отстань, болван, чтоб тебе с быком обниматься,— Иерома отталкивает его и дает ему такую оплеуху, что у того искры сыплются из глаз. 

— Ой, ой,— хнычет Бартоло,— не ожидал я подобного обращения. 

— А ты как смеешь обнимать незамужнюю девушку? 

— Слушай, милая, разве ты не знаешь, что я дурень, сам не понимаю, что делаю. 

— Ты у меня живо поумнеешь, когда поженимся. 

— Скажи на милость, как же мы поженимся, когда про меня такую сплетню пустили, что стоит твоему отцу ее услышать, как он меня сразу упрячет на всю жизнь за решетку! 

— Ох, Бартоло, душа моя! Что за сплетня такая? 

— Лучше не придумать! Будто я ночью забрался к тебе в спальню через балкон. 

— Да верно ли, что такое говорят? 

— Так же верно, как то, что я дурень. 

— А как же нам уличить этих врунов? 

По площади пробегает мальчишка и поет песенку; Бартоло не слышит, но зрители должны услышать ее попозже, чтобы им не обмануться в своих ожиданиях. 

— Скажите на милость, что пришло мне в голову! — восклицает Бартоло; как видно, песенка обрадовала его больше, чем наследника — похороны богатого дядюшки. 

— Что же? 

— Не скажу, а то ты рассердишься. Народ идет из церкви. 

— Ой, нас сейчас отец увидит! — восклицает Иеро-ма и уже готова убежать. 

— Ты меня любишь, Иеромилья? 

— Конечно, люблю. 

— Ну, прощай. 

— Прощай! 

И оба разбегаются в разные стороны. Альгвасил замечает бегущего Бартоло и говорит ему: 

— Бартоло! Мне стало известно, что прошлой ночью ты совершил страшный грех. Смотри, ведь бог-то есть! 

И альгвасил уходит своей дорогой. 

У входа в городскую ратушу начинается жеребьевка рекрутов; но, несмотря на то, что всех жителей, казалось бы, интересует это событие, многие не очень-то обращают на него внимание и перешептываются о чем-то совсем другом, о чем-то, видимо, весьма смешном и рассматривают шляпу Бартоло, по-прежнему красующуюся на балконе. 

Бартоло идет прочь от ратуши и плачет в три ручья, потому что ему выпал четвертый номер; вскоре оттуда же появляется и Кардона-Умник, но он-то прыгает от радости, так как ему достался пятый, всего же от города требуется только четверо новобранцев, и, стало быть, под ружье пойдут те, кто вытянул первые четыре номера. 

Члены муниципалитета удаляются, дабы подкрепиться вином из Вальдепеньяса, жарким из барашка и свежим хлебом. 

Первый же глоток вина показался алькальду сущей отравой. Почему же? Да потому, что до его слуха наконец дошло то, что известно уже всему городу: его дочь обесчещена, и честь ее похитил прошлой ночью Бартоло, о чем явно свидетельствует его шляпа, которая по-прежнему красуется на балконе. 

— Дядюшка Бога-нет,— рычит он, как лютый зверь,— немедленно схватите этого мошенника и притащите его сюда связанным крепко-накрепко! 

Альгвасил не медля выполняет приказ алькальда. И чуть ли не вся толпа, включая Кардону-Умника, 

увидев, как ведут связанного дурня, бросается к городской ратуше. 

— Бартоло! — говорит по дороге альгвасил.— Если ты виновен в преступлении, не отпирайся. Смотри, бог-то есть! 

— Бартоло! — кричит алькальд.— Правда ли, что ты был ночью у меня в доме? Правда это, или же бессовестная клевета ходит по всему городу о бесчестии моей дочери? 

— Сеньор алькальд,— отвечает дурень,— я вам расскажу, как было дело этой ночью. 

— Говори правду! 

— Скажите на милость, я ведь только этого и хочу! 

— Только ты не тяни, мы сперва тобой займемся, а потом надо поскорее объявить, кто идет в солдаты. 

— Так вот, сеньор, прохожу я под балконом Иеромы и говорю про себя: «Вон она где, жаром от нее, должно быть, так и пышет; а вдруг она заснула, скажите на милость? Дай-ка я ее разбужу». Подобрал я камешек да как брошу его на балкон, и, смотри пожалуйста, выходит Иерома в ночной сорочке... 

— Вот наказанье-то! Вот безобразница!