VI 

Была тихая, ясная ночь; полная луна стояла в зените, и ветер чуть слышно вздыхал в вершинах деревьев. Манрике приблизился к монастырю, огляделся, оки- 

нул взглядом массивные колонны его галерей. Вокруг было пустынно. 

Он повернулся, направляясь к темной аллее, ведущей к берегу Дуэро, но не успел войти в нее, как у него вырвался крик радости. 

Перед ним на мгновенье мелькнуло белое платье, платье женщины его снов, той, кого он уже любил до безумия. 

И вот он бежит, бежит вслед за нею, вот он на том самом месте, где она только что исчезла; вдруг он замирает и полными ужаса глазами впивается в землю; его охватывает волнение, трепет усиливается, переходит в лихорадочный озноб и наконец разрешается взрывом хохота — громкого, раскатистого, страшного. 

Что-то белое, легкое и воздушное, недавно промелькнувшее перед ним, вновь проплыло в темноте, вспыхнув у его ног, но это длилось лишь миг, один миг, не более. 

То был лунный луч, проникавший в просветы зеленого лиственного свода, когда ветер шевелил ветви деревьев. 

Прошло несколько лет. Глядя вокруг себя беспокойным мутным взором умалишенного, Манрике неподвижно сидел перед высоким готическим камином в своем замке, не обращая внимания ни на утешения матери, ни на увещевания обеспокоенной челяди. 

— Ты так красив и молод,— говорила мать,— зачем чахнуть в одиночестве? Почему бы тебе не найти девушку по душе, которая своей любовью сделает тебя счастливым? 

— Любовь!.. Любовь — это лунный луч,— бормотал Манрике. 

— Очнитесь, сеньор! — говорил ему один из оруженосцев.— Облачитесь в латы с головы до ног, прикажите развернуть ваше знамя доблестного рыцаря, и мы пойдем воевать, война — это слава! 

— Слава!.. Слава — это лунный луч. 

— Не хотите ли послушать последнюю поэму мэтра Арнальдо, провансальского трубадура? 

— Нет! Нет! — вскричал Манрике, гневно наклонясь вперед.— Я ничего не хочу... разве что... да... конечно... Мне хочется побыть одному... Стихи... женщины... слава... счастье... все ложь, пустые призраки, созданные нашей фантазией и разряженные по нашему вкусу. Мы любим их, устремляемся за ними. Зачем? Чтобы найти лунный луч! 

Манрике сошел с ума; во всяком случае, все так полагали. Мне же, напротив, сдается, что он наконец-то обрел рассудок. 

ЗЕЛЕНЫЕ ГЛАЗА 

Давно уже мне хотелось написать что-нибудь под этим заглавием. Сегодня представился к тому случай; я написал заглавие большими буквами на первом листе и пустил перо блуждать наугад. 

Мне кажется, я видел глаза, какие хочу описать в этой легенде. Может быть, видел во сне; но только наверное видел. Конечно, мне не удастся изобразить их совершенно такими, как они были — светлыми, прозрачными, точно капли дождя, скользящие по листьям деревьев после летней грозы. Во всяком случае, я надеюсь, воображение моих читателей поможет им понять то, что мы вправе назвать эскизом картины, которую я когда-нибудь напишу. 

I 

— Олень ранен... ранен, сомнений нет. Кровавые следы тянутся в горных зарослях; когда он перепрыгивал один из этих кустов, ноги его подкосились... Наш молодой сеньор начинает с того, чем другие кончают... Сорок лет я охочусь и не видывал лучшего удара... Но, ради святого покровителя Сории, загородите оленю путь к дубовой роще, раздразните собак, трубите в рог что есть мочи, пришпорьте получше коней! Разве вы не видите: он скачет к Тополиному источнику? А уж если перепрыгнет через него живым, можем считать, что он ушел! 

Эхо повторило в ущельях Монкайо звук рога, лай спущенной своры; крики пажей раздались с новой силой, и люди, лошади и собаки устремились туда, куда указывал Иньиго, главный ловчий маркизов Альменар, чтобы преградить путь зверю. 

Но все было напрасно. Когда самая резвая из борзых, едва дыша, вся в пене, примчалась к дубовой роще, олень с быстротою стрелы уже миновал ее и потерялся в кустарнике ложбины, которая вела к источнику. 

в одной и североамериканских газет появилось следующее сообщение: 

«Игорные дома продолжают оставаться притонами преступлений. Прошлой ночью на улице *** произошел чудовищный случай. К нам недавно прибыл испанец по имени дон Клаудио Хаэн; своим высокомерием, вспыльчивостью и вызывающим поведением он восстановил против себя всех окружающих. Иностранец проводил ночи напролет в игорных домах, где ему так неизменно везло, что вскоре возникли толки, будто он нечисто играет. 

Среди посетителей особенно враждебно к испанцу относился уроженец Лимы, человек с темным прошлым; по его словам, он знал Клаудио Хаэна, когда тот проживал в Перу под именем дона Виктора Герры. Эти слухи, дойдя до дона Клаудио Хаэна, привели его в неописуемое бешенство: вчера вечером, едва человек из Лимы вошел в игорный дом, Хаэн бросился на него и всадил ему нож в грудь; однако перуанец успел выхватить револьвер и в упор выстрелить в нападавшего, крикнув: «Сеньоры, я караю убийцу!» Смерть дона Клаудио Хаэна наступила мгновенно; человек из Лимы жил еще несколько часов и скончался сегодня после полудня». 

Некоторое время спустя в испанских газетах появилось письмо миссионера, сообщавшего о мученической смерти отца Гаспара Камаса. Дядюшка Бернардо узнал от генерала оба известия. 

— Да,— сказал он,— каждый из них умер так, как жил: один — как святой мученик; другой — как разбойник. Бог да вознаградит святого и да простит прегрешения убийце. 

— Бернардо,— откликнулся генерал,— мне отрадно слышать, что ты наконец прощаешь тому, кого так ненавидел и преследовал. 

— Сеньор, перед лицом смерти смолкает злоба. Доброму христианину следует лишь молиться за усопших. 

АНТОНИО ДЕ ТРУЭВА 

ПЕРВЫЙ УМНИК В ГОРОДЕ I 

Комедия без театра гроша ломаного не стоит. Стало быть, до того как начать комедию, займемся театром. 

Сцена представляет собой площадь города в мадридской -провинции. Справа и слева — первые дома улиц. В глубине стоит дом с балконами. А прямо перед публикой — суфлерская будка, где сидит автор и записывает на листочках бумаги все, что делают и говорят на сцене актеры, и тотчас же пересказывает это зрителям.