В то время как Альфонсо и Колас в весьма смачных выражениях изливали свои взаимные чувства, я, опершись на угловой столб, с удовольствием перебирал в уме идеи, которые пробудила во мне эта сцена. Я решил было уже сбросить с себя маскарадную одежду и отправиться восвояси, но в это время какой-то необычный колокольный звон привлек к себе внимание Альфонсо. Прервав обмен колкостями с Коласом, он внимательно прислушался, сосчитал удары колокола — раз... два... три... четыре... пять!.. — и воскликнул: «Без четверти четыре... В приходе Санта-Крус пожар!» 

Тотчас же ночные сторожа поспешили каждый со своим делом: одни — на поиски рабочих, другие — за водоносами к соседним фонтанам, третьи взялись сопровождать помпы, четвертые отправились оповестить о пожаре власти. В мгновение ока улицы запрудил народ и все ринулись туда, где вспыхнуло пламя. Повозки с пожарными шлангами понеслись что есть мочи, чтобы заработать награду, причитающуюся тому, кто прибудет первым. Взад и вперед шмыгают посыльные из военных нарядов. Появляются и представители властей, окруженные свитой. Все сходятся с разных сторон на площади, где разгорелся пожар. Эта площадь являет собой величественное и впечатляющее зрелище. С одной стороны ее освещают последние лучи луны, с другой — мрачные отблески огня; эту картину оживляет огромная толпа людей, которые приводят в движение помпы, вытаскивают из пламени людей и пожитки, пытаются преградить путь огню дальше — все это придает площади необычный и живописный вид. 

Не обошлось, конечно, и без смешных и нелепых эпизодов. То шланги поворачивали в противоположную от пожара сторону и бурный поток воды разбивался о стены домов не без серьезного ущерба для любопытных, облепивших балконы; то какой-нибудь вконец растерявшийся человек, желая спасти от огня драгоценные часы, выбрасывал их на улицу с балкона горящего дома; находились такие, что предлагали погасить огонь, обстреляв дома из пушек; другие считали, что необходимо разрушить соседний дом, чтобы уберечь его от огня. 

Но рвение и стремление помочь людям, проявленные большею частью трудившихся на пожаре, заслуживали всяческой похвалы. Ночные сторожа, выстроившись полукругом около горящего здания, взяли под охрану имущество погорельцев; полицейские разгоняли праздных любопытных, мешавших работать; обитатели соседних домов приглашали к себе несчастные жертвы пожара; представители властей пытались как-то упорядочить действия всех и направить их к общей цели. В конце концов, после долгих неудачных попыток, пламя удалось сбить. Вслед за тем все постепенно вернулось в нормальное состояние, опасность полностью миновала, и каждый подумал, что теперь пора и отдохнуть. 

Пение птиц уже предвещало скорый рассвет; городские ворота распахнулись, чтобы впустить крестьян, торопившихся со своими товарами на рынок; винные лавчонки приоткрывались для того, чтобы приказчики могли зарядиться утренней порцией водки; богомольные старики и старухи спешили на зов далекого колокола, извещавшего об утренней службе, а добропорядочные стражи ночи гасили ненужные более фонари и начали расходиться. 

Альфонсо в это время остановился перед каким-то скромным жилищем и куда веселее, чем прежде, воскликнул: «Ровно пять... и...» 

— Иду, иду,— ответил ему откуда-то с чердака голос, который, конечно же, должен был принадлежать его дражайшей половине. 

Я понял, что настало время расставаться; я вернул Альфонсо копьецо и плащ и, обретя свой повседневный вид, вновь превратился в действующее лицо драмы, которую в течение всей ночи наблюдал как спокойный и беспристрастный наблюдатель. 

ГУСТАВО АДОЛЬФО БЕККЕР 

ЛУННЫЙ ЛУЧ Сорийская легенда 

Быль это, похожая на сказку, или сказка, похожая на быль,— кто знает. Верно лишь, что в основе этой истории — правда, грустная правда, которая человеку с моим воображением вряд ли послужит уроком. 

Другой, возможно, разразился бы по этому поводу горестным философским трактатом, я же написал легенду, способную по крайней мере слегка развлечь тех, кто не увидит в ней глубокого смысла. 

I 

Он был знатного рода и родился под звон мечей, однако оглушительный рев боевой трубы ни разу не заставил его поднять голову и хоть на мгновение оторваться от пожелтевшего манускрипта, не дочитав до конца песни какого-нибудь трубадура. 

Тщетно было бы искать его в просторном дворе замка, где объездчики укрощали молодых жеребцов, пажи обучали соколов, а солдаты в часы досуга точили о камень наконечники своих копий. 

— Где Манрике? Где ваш сеньор? — беспокоилась порой его мать. 

— Мы не знаем,— отвечали слуги.— Должно быть, сидит возле какого-нибудь надгробья в галерее монастыря Ла-Пенья, пытаясь уловить хоть слово из беседы умерших; или стоит на мосту, наблюдая, как речной поток катится под его арками; или, затаившись в расщелине скалы, считает звезды на небе, провожает взглядом облако, следит за блуждающими огоньками, что вспыхивают порой над болотной трясиной. Он может быть где угодно, только не там, где все. 

И правда, Манрике так любил одиночество, что иной фаз мечтал отделаться от собственной тени. 

Он любил его потому, что, лишь оставшись один, мог дать волю воображению, созидая в душе фантастический мир, населенный странными существами — порождениями поэтических грез, ибо Манрике был истинным поэтом, больше чем поэтом,— его не удовлетворяли формы, в которые принято заключать свои размышления. Никогда он не заковывал мечту в стихи! 

Ему чудилось, что среди раскаленных углей очага обитают духи огня, которые, подобно золотым жучкам, взбегают по горящим поленьям и сияющим хороводом кружатся над языками пламени; случалось, он часами просиживал на скамеечке для ног у высокого готического камина, неподвижно уставившись в огонь. 

Он верил, что речное дно, родниковые мхи и туманы озер населены таинственными феями, сильфидами и ундинами — они то жалобно вздыхают и плачут, то поют и смеются в монотонном плеске воды, к которому Манрике прислушивался в тишине, пытаясь проникнуть в их тайну.