В это время за нашей спиной начала разыгрываться новая сценка, которая, судя по увертюре, должна была быть яркой и занимательной. Блистательный оркестр, составленный из кастрюль и колокольцев, медных ступок и садовых леек, аккомпанировал ритмическим звукам рога, который в самом имени своем содержит грубый намек; дикий и необычный шум решительным образом разрушил царившую дотоле тишину. Подобный способ выражать свое мнение обладает тем неоспоримым преимуществом, что смысл его постигается быстро и не остается места никаким сомнениям. Едва мы услышали эти звуки, как догадались, что в чью-то честь дается кошачий концерт, а траурные аккорды «Медель-инской лиры» навели нас на мысль, что речь идет о свадьбе или о чем-то в этом роде. 

Так оно и оказалось на самом деле: участники концерта приносили свои издевательские поздравления одному порядочному шестидесятилетнему трактирщику, который как раз сегодня променял два десятилетия вдовства на брак с какой-то чулочницей, тоже вдовой, тоже в возрасте и тоже вполне порядочной. Решение это, несомненно героическое и общественно значимое, не было оценено по достоинству, и вместо того, чтобы увенчать трактирщика лаврами или воспеть в нежных эпиталамах его союз, друзья устроили весь этот тарарам, который вообще-то вполне подходит человеку, решающемуся вторично зажечь факел Гименея. 

Воспоминание о супруге пробудило в Альфонсо чувство сострадания и заставило его встать на защиту нерушимости первой брачной ночи и утихомирить компанию, которая своим шумом способна была надолго лишить сна молодоженов. Доводы его оказались достаточно убедительными, и, в конце концов, ему удалось восстановить тишину и очистить улицу от посторонних. После этого он не мог не поддаться соблазну поставить в известность трактирщика относительно оказанной тому услуги. И прокричал: «Полтретьего... и все спокойно!» 

— Спасибо, дружище,— откликнулся на это чей-то пропитой голос, исходивший из некоего подобия головы с нахлобученным колпаком грязновато-зеленого цвета, которая высунулась из окошка питейного заведения. И тем же путем дружественная длань протянула стаканчик винца, которое взбодрило добрейшего Альфонсо, охранителя общественного порядка и супружеских прав. 

Все новые и новые происшествия требовали от нас немедленного вмешательства. Какая-то полуобезумевшая женщина с растрепанными волосами перебежала улицу и принялась умолять привести кого-нибудь из приходской церкви, кто мог бы соборовать ее умирающего сына... Тут же с другой стороны вынырнул мужчина без шляпы и галстука; он попросил проводить его к дому повивальной бабки и уговорить ее тотчас же направиться к его супруге, чтобы исполнить свой долг. Чтобы справиться с обоими одинаково важными поручениями, нам с Альфонсо пришлось на время разлучиться: мой товарищ отправился с женщиной в приходскую церковь, а я с мужчиной — к повивальной бабке. Не знаю уж, о чем размышлял Альфонсо, когда мы вновь соединились — один с вестником жизни, другой — с послом смерти; о себе же могу сказать, что мне пришли на ум соображения, вполне соответствующие обстоятельствам. 

* * * 

Только одну улицу во всем квартале мы ни разу не навестили за ночь; каждый раз Альфонсо отказывался заглянуть туда и возбудил этим во мне естественное любопытство. Наконец, удостоверившись, что время позволяет теперь это сделать, Альфонсо уступил моим настояниям. Едва мы появились там, как предо мной тотчас предстала причина, по которой мой друг столь упорно не желал появляться здесь. То был стройный кавалер, закутанный в плащ до самых бровей и поглощенный беседой с какой-то бесформенной белой фигурой, склонившейся с балкона. Оба они заметили нас лишь тогда, когда Альфонсо, подойдя совсем близко, несколько раз кашлянул. 

— Доброй ночи, сеньорито,— обратился он к встревоженному кавалеру. 

— Ночи? Который же час? 

— Только что пробило полчетвертого. 

В ответ мы услышали лишь глубокий вздох, на который эхом откликнулись на балконе. И белая фигура наверху, как и таинственный плащ внизу, исчезли. 

Дойдя до этого места в рассказе, я не могу не выказать чувства уважения к Альфонсо, ангелу-хранителю этой тайны. Если сопоставить эту сцену с той, что ей предшествовала, то можно убедиться, что между рождением и смертью есть нечто значительное и приятное. 

Еще долго фантазия увлекала меня в заоблачные высоты, и с этих вершин не сумела меня совлечь даже занимательная беседа, в которую мы вскоре вступили с одним мужчиной, лежавшим посреди улицы. Этот мужчина находился под приятным воздействием винных паров, распиравших его изнутри; ему мнилось, что он находится в объятиях супруги, и все свои нежности он адресовал уличной тумбе: сюжет этот известен с древности и достоин лиры Анакреонта. 

В это время неподалеку залаяла собака, тотчас же откликнулись еще две, потом четыре, десять, и вскоре уже лаяли псы по всей округе. Альфонсо с радостью воскликнул: 

— Ну, кажется, приближается Колас — значит, скоро и светать начнет. 

«Кто же такой,— несомненно спросят меня читатели,— этот предвестник солнца, этот являющийся на заре герой, которого согласным хором приветствуют все четвероногие обитатели квартала?» О, это лицо весьма значительное. Это сам Колас, исследователь тайн, сокрытых в грязи и нечистотах; открыватель неведомых красот; великий химик, проникающий в тайны материальной субстанции, которой он придает несомненную ценность; мастер, способный выделить чистое золото из сплава; человек, чьи познания компенсируют несправедливость, на которую его обрекает его ремесло. Вооруженный крючком, он одну за другой исследует кучи мусора, которые обитатели домов собрали близ своих дверей. Средства существования он извлекает из отбросов, которые люди сочли бесполезными и вышвырнули за ненадобностью. А так как, с одной стороны, собачье племя ищет пропитания в тех же мусорных кучах, что и мусорщик, а с другой стороны, закон (конечно же, закон неправедный, свидетельство несовершенства человека) предоставил мусорщикам право подвергать преследованию это собачье племя, не приходится удивляться, что у людей этот человеческий тип вызывает чувство презрения, а жертвы приветствуют появление палача с таким же пылом, как если бы он был министром финансов, а они — налогоплательщиками.