Многокрасочную картину, панораму жизни, которая развертывается передо мной, мне доводилось созерцать и при ярких лучах полуденного солнца, и в неясных отблесках вечерних сумерек; иногда это живописное полотно обвевали нежные ароматы весны, в другой раз на него отбрасывали мрачную тень плотные зимние тучи; передо мной мелькали фигуры то грандиозные и все время менявшиеся, не теряя великолепия, то до крайности миниатюрные и нелепые. 

До сих пор, однако (признаюсь в этом с краской стыда на лице), мое воображение ни разу не привлекал к себе один из самых интересных спектаклей; мне и в голову не приходило, что именно тогда, когда, закрыв окно и погасив свет, я начинал спокойно перебирать в памяти все, что увидел за день, благостная и неутомимая природа являла миру удивительно любопытное и привлекательное зрелище, а именно Мадрид при свете луны. 

Если бы я был приверженцем классической школы, мне следовало бы, конечно, начать с обращения к божественной Диане. Воскликнув «О ты, богиня!», я стал бы умолять ее отложить на эту ночь увеселительную про- 

1 Пабло де Сеспедес Менесес (1538—1603) —испанский ренессансный писатель и живописец, автор поэмы «О живописи». 

гулку с неким пастушком — любителем охоты, передать мне свою магическую силу и посветить мне своим «трепетно печальным лучом», дабы мог я нарисовать столь же бледную и наводящую сон картину, как она сама. 

Вздумай я последовать за новейшей модой, мне пришлось бы отказаться от призывов к языческим богам; я вскарабкался бы на какую-нибудь вершину, вроде холма Сан Блас, и стал бы всматриваться в купола столичных соборов, очертания которых еле проступают в лучах ночного светила; мое воображение наделило бы эти купола жизнью, превратило бы их в огромные чудовища, что «вздымаются, растут и достают до туч», как бы предрекая беззаботному люду, который копошится у подножия храмов, и, возможно, так и не прислушавшись к пророчествам и не вняв им, беспечно продолжит свой путь. 

Прибегни я к любому из этих противоположных стилей, мой рассказ, конечно, стал бы куда интереснее и привлек бы гораздо более пристальное внимание слушателей. Но я не верю ни в фантастические видения, ни в языческих богов; мне одинаково безразличны и метаморфозы Овидия, и химеры Виктора Гюго. Ибо, глядя на луну, я, к превеликому сожалению, вижу только луну; башни для меня всего лишь башни, а Мадрид — огромное скопище людей, домов и улиц, которые в своей совокупности именуются «благороднейшим, преданнейшим, героическим, имперским и коронрванным градом и столицей Мадридом». 

II ПОЛНОЧЬ 

Все столичные часы уже полчаса назад пробили одиннадцать часов ночи. Прекрасные уличные фонари — одно из самых убедительных свидетельств того, что мы живем в век Просвещения,— понемногу гаснут, и высокая миссия освещения округи переходит к отражателям света. При первых же лучах луны гасят последний фонарь — точно рассчитанная операция, которая делает честь астрономическим познаниям шефа столичной осветительной службы. Фонарщики, обязанные следить за искусственным освещением, убирают свои лестницы и факелы; лавки и кофейни, прикрывая двери, вежливо прощаются со своими завсегдатаями; слуги запирают на засовы двери, мысленно кляня своих не слишком расторопных или легкомысленных хозяев. Кое-кто из господ уже в пути, торопясь добраться до дому раньше, чем безжалостная рука слуги-галисийца преградит им путь к домашней трапезе. Обнаружив все же дверь уже запертой, они подают условный сигнал; галисиец, однако, не появляется. Они стучат снова и снова; какое-то нелепое отчаяние овладевает ими прежде, чем откуда-то сверху доносится нарастающий шум, напоминающий грохот сукновален или разрывы пушечных ядер — хозяева узнают железную поступь спускающегося по лестнице слуги. Спросонья он никак не может справиться с запором, у него гаснет свеча, и между господином и слугой, разделенными дверью, начинается весьма выразительный диалог, пока наконец дверь не распахивается и голоса звучат все глуше, по мере того как их обладатели поднимаются по винтовой лестнице. 

Счастливые поклонники уже исполнили свой долг по части вздохов и клятв; до следующего вечера они отказываются от благоухания своих богинь ради приятных ароматов салата и жареной куропатки. В театре уже последний персонаж испустил дух, «Норма» бросилась в карету, а «Антони», вооружившись зонтиком, отправился восвояси, чтобы спокойно почивать до завтра, когда снова придет черед убивать 1. Боязливый хозяин уже совершил ежедневный обход своего жилища и забаррикадировался с помощью запоров и замков; его супруга обсудила уже с поставщиком все огрехи в своих расчетах; и даже бедняга-ремесленник спокойно отдыхает в мансарде до той поры, когда первые лучи солнца упадут ему на лицо и пробудят ото сна. 

Не все, однако, спят в Мадриде. Бодрствует вельможа в своем роскошном кабинете, напрягая все силы ума в поисках способов повернуть колесо Фортуны к себе; боится смежить очи скряга, которому мнится при малейшем шуме, что кто-то обнаружил тайник с его сокровищами; стоит без сна под балконом предмета своей страсти влюбленный, напрасно ожидающий хотя бы словечка надежды и утешения; не спит и вор, подбирающий ключи и отмычки, чтобы проникнуть в дом какого-нибудь бедолаги; не смыкает глаз больной, отсчитывая *__________ 

1 Норма — героиня одноименной оперы В. Беллини; Антони — герой одноименной романтической драмы А. Дюма. 

мгновения своей агонии и с нетерпением дожидаясь рассвета; бодрствует, склонившись над зеленым сукном, игрок, с тоской взирающий на то, как с каждым поворотом рулетки тает его золото; не спит поэт, изобретая драматические перипетии, способные поразить слушателей; бодрствует часовой, внимательно вглядываясь в темноту, готовый при необходимости тотчас же подать сигнал тревоги своим товарищам; никак не может заснуть прекрасная царица бала, перебирающая бесчисленные дары и знаки внимания; бодрствует и нищий, который роется в отбросах, надеясь найти жалкие объедки от чужого пиршества.