Прошло еще шестнадцать лет, я вернулся вновь в Мадрид, на этот раз навсегда. Здесь я не нашел ни давних друзей, ни прежних обычаев, ни былых забав, но взамен обнаружил куда больше изысканности, учености, добропорядочности, удовольствий, капиталов, общественной нравственности. Я не могу не признать, что мы переживаем ныне век просвещения. Но я-то почти совсем ослеп и потому следую известному правилу, что слепому и свеча ни к чему. Так что я покинул роскошные здания, огромные магазины, прославленные бульвары и отправился в глухие закоулки в поисках того, что еще сохранилось от нашей старины. И, к счастью, мне удалось отыскать несколько трактирчиков, где еще можно при свете старой лампы выпить стаканчик; несколько старинных экипажей, в которых все еще ездят на бой 

1 В 1804 году под Талаверой состоялось сражение, в котором соединенные испанские и английские войска нанесли поражение армии Наполеона. 

2 Академия изящных искусств Сан-Фернандо была основана в 1756 году как школа художников и центр, их объединяющий. 

быков; несколько вполне приличных лавок на улице Постас; несколько удобных лестниц на Рыночной площади; и, конечно, театр де ла Крус, над которым не властно время. Здесь, в этом старинном городском центре, меня и застала последняя ярмарочная неделя. Правда, на знаменитой площади Себада никаких следов ярмарки я не обнаружил, но на других улицах все выглядело как в былые времена. Пестрая, приятная для глаза мешанина ломаных стульев, глиняных кувшинов без дна, фонарей с выбитыми стеклами, обезглавленных статуэток святых, книжек без обложек; великолепное равноправие валяющихся на земле творений Локка, Бертольдо, Фенелона, Вальядареса, Метастазио, Сервантеса и Белармино *; поразительное здравомыслие, с каким картины Орбанехи возлежат на полотнах Риберы или Мурильо 2; удивительно разнообразная и полная выставка того, что может понадобиться или быть полезным человеку,— все это не могло не всколыхнуть во мне приятных воспоминаний юности. 

Погруженный в них, я поднимался по улице Сан-Дамасо в сторону улицы Эмбахадорес. И вдруг в дверях какой-то лавчонки, за разноцветными тряпками, я едва различил портрет, смутно мне что-то напомнивший. Я протираю очки, раздвигаю рваные занавески, отталкиваю свечи и пару клистиров, висящих рядом, беру в руки картину, вглядываюсь в нее... «О господи,— восклицаю я.— Ужели именно здесь суждено мне встретить моего друга?» 

В самом деле, это был он, он; картина, красовавшаяся на балах в гостиной и в пансионе для благородных, пережившая постой французов и побывавшая в собственности старой экономки,— одним словом, изображение моего покойного друга. Я не мог не прослезиться, но, сдержав слезы, спросил, сколько стоит это полотно. 

1 Локк Джон (1632—1704) — английский философ. Бертольдо (1442—1504), В а л ь я д а р е с-и-Мехиа Бабино де (ум. 1674), Белармино Роберто (1542—1621) —известные итальянские и испанские теологи. Фене л он Франсуа (1651 —1715) — французский писатель и педагог. Метастазио Пьетро Антонио Доменико (1698—1782) —итальянский поэт и оперный либреттист. 

2 Орбанеха Бернабе — испанский гравер, живший в XVIII веке. Рибера Хосе (ок. 1591 —1652), Мурильо Эстебан (1618—1682) —испанские живописцы. 

— Да сколько вам не жалко,— ответила продававшая его старуха. 

Я настаивал, чтобы она назвала мне цену, и, в конце концов, она отдала мне портрет всего за две песеты. На мой вопрос, как ей досталась эта картина, торговка ответила, что несколько лет тому назад какой-то солдат заложил ее, обещав вернуться в скором времени и выкупить ее, ибо, как он утверждал, с помощью портрета он рассчитывал устроить свою судьбу. Он собирался немножко выпрямить нос, пририсовать большие бакенбарды и полагал, что таким образом добьется сходства портрета с кем-то, кому намерен преподнести его в дар. Но с тех пор прошло много времени, а солдат все не появляется, так что она может продать его без всяких угрызений совести. Тем более, что шесть лет подряд выставляла портрет на ярмарке и никто даже не приблизился к нему. Она добавила, что уже и за картину-то это полотно не считает, так что, бывало, покрывала им кувшин либо использовала как подставку для жаровни. 

Выслушав все это, я поспешил удалиться и не успокоился до тех пор, пока не поместил портрет у себя дома, обезопасив его таким образом от новых надругательств и злоключений. И все же кто поручится, что они не ждут его в будущем? Я уже старик, совсем старик, а когда меня не станет, что ждет моего друга? Появится ли он в седьмой раз на ярмарке? Или, подправив ему внешность, им вновь украсят какую-нибудь гостиную? Сколько портретов в таком случае породит еще этот? Что до меня, то, наученный его горьким опытом, я неустанно благодарю судьбу за то, что никогда не помышлял запечатлеть себя на портрете для потомства. Для чего? Для того, чтобы взирать с вышины на бал; чтобы вызывать вздохи умиления, а потом поселиться среди карт, канареек и колокольчиков, терпеть удары мяча, плодить клопов, затыкать окна, получить добавочно усы, а затем, подновленным, оказаться сданным в залог, захватанным грязными ручищами и проданным всего за две песеты?!! 

МАДРИД ПРИ ЛУНЕ 

Природа в тот полночный час Явила красоту свою, Свободную от всех прикрас! 

Пабло де Сеспедес ' 

I 

Мадрид напоминает мне огромный фолиант, в котором каждый день обнаруживаются еще не прочитанные страницы; он представляется мне театральными подмостками, на которых разыгрываются все новые увлекательные сценки. Вот уже несколько лет я изменил наскучившей мне привычке читать эту книгу про себя, уступив великому соблазну читать ее вслух, иными словами, рассказывать публике о результатах моих наблюдений. Однако сколько бы ни ставил я себе пределы в этом, каждый раз конечная цель отодвигается все дальше. Так что, хочешь не хочешь, а приходится сделать вывод, что мои силы иссякнут куда раньше, чем я увижу конец этой книги.