В один прекрасный день, ничем не выделявшийся из прочих, проснувшись, я обнаружил записку, в которой меня приглашали зайти пренепременно сегодня же вечером. Причину приглашения выяснить оказалось нетрудно: всеобщий сбор назначался в связи с тем, что предстояло водрузить в гостиной только что законченный портрет хозяина дома. Я счел повод для торжества вполне основательным и, явившись в точно назначенный час, обнаружил своего друга висящим на самом видном месте в массивной золоченой раме. Нечего и говорить, что мне пришлось рассматривать его в профиль и анфас, издали и вблизи, чуть ли не на просвет, сличать с оригиналом, глубокомысленно поднимать брови, улыбаться и, конечно же, прийти к заключению о поразительном сходстве. При этом я погрешил против истины, ибо портрет напоминал оригинал разве что мундиром да широченными кружевными манжетами. Каждый новый посетитель повторял все тот же ритуал. И так продолжалось до тех пор, пока гости не заполнили залу и не было подано угощение (этот весьма целительный обычай нынче предан забвению). А потом грянули скрипки, заскользили в танце пары, и весь вечер менуэты исполнялись вперемежку со стихотворными экспромтами, в которых местные придворные поэты славили портрет. Несколько лет я был в отъезде, а когда снова приехал в Мадрид, не замедлил посетить тот дом, где когда-то был завсегдатаем. Но, господи, ^иап^и^п тихахит аЬ Шо! 1 Какие перемены! За год до этого скончался хозяин, а его молодая вдова переживала ту пору траура, когда еще неприлично откровенно смеяться над покойным, но и плакать по нем было бы нарушением обычаев. Тем не менее, увидев меня, она, то ли из-за наплыва чувств, то ли исполняя привычную обязанность, сделала гримаску, как будто вот-вот готова разрыдаться, и это повторилось, когда она заметила, что я бросил взгляд на портрет, все еще висевший над диваном. 

— Вы смотрите на него? — воскликнула она.— Ах, мой бедняжка! 

Вдова громко высморкалась, предусмотрительно прикрыв лицо платочком, как будто вытирая слезы. 

Тотчас же господин Незнакомец, сидевший на диване с видом человека, не чужого в этом доме, вскочил и закричал: 

— Нет, сеньора Пакита! Как хотите, а пока вы не вынесете отсюда этот портрет, не будет вам ни минуты покоя! 

Вслед за тем он разразился тирадой, которую я прочел в сегодняшнем номере «Корреспонсаль дель Сенсор». Вдова что-то ответила, он ей возразил, вмешались в спор остальные; все мы поддержали его, и приговором, не подлежащим обжалованию, было определено, что вышеупомянутое изображение будет перенесено в другую комнату, не столь часто посещаемую. Когда вечером того же дня я снова зашел сюда, портрет уже висел в одном из внутренних покоев, заняв место между картами Америки и Азии. 

Прошло еще какое-то время, и вдова, несомненно читавшая Реньяра, вспомнила те строки, которые в переводе на наш язык могли бы звучать так: 

Сей образ помогал мне скрасить участь вдовью. Но мертв портрет, а я полна живой любовью 2. 

1 Как все переменилось! (лат.) 

2 Жан Франсуа Реньяр. Игрок, акт II, явл. 2. (Перевод М. Донского.) 

Слова эти произвели на нее такое впечатление, что не успел я оглянуться, как однажды утром меня огорошили известием, что вдова счастливо сочеталась браком и, если вам нужны подробности, то именно с господином Незнакомцем. Тучки рассеялись, лица расцвели улыбками и в доме вновь зазвучала веселая музыка. Так уж устроен мир! 

Оказавшись в положенный срок в интересном положении, сеньора предположила, что сыну от первого брака далее не следует оставаться в доме, и на семейном совете было решено отправить его учиться в пансион для благородных. Не потребовалось много времени, чтобы наш юноша оказался на площади Сан-Бернардино. Портрет отца повесили в его комнате в пансионе на самом видном месте. Позднее война призвала молодого человека на поле чести и брани; он поспешил встать под знамена родины, а все вещи были возвращены обратно в отчий дом; среди них был и злосчастный портрет, на котором пансионеры, упражняясь в метании мяча, пробили дырку в носу. 

Портрет повесили сначала в комнате дочери, но вскоре обнаружилось, что в нем плодятся клопы, и тогда его перенесли в коридор, где ему составили достойную компанию две старые клетки с канарейками и три дверных колокольчика. 

Как раз в это время близлежащие мадридские дома начали подвергать досмотру французы на предмет постоя *. На чрезвычайном собрании всех жителей квартала было решено оборудовать дома таким образом, чтобы можно было показать французам только половину жилья и, следовательно, избавиться от постоя. Сказано — сделано! В нашем доме перед дверью, которая вела в анфиладу внутренних покоев, поставили богато разукрашенный алтарь, а для того, чтобы скрыть фрамугу... «Что поставить на алтарь? Ах, что поставить на алтарь?..» Конечно же, портрет. 

Явилась комиссия, обошла комнаты, и секретарь уже заканчивал, разложив бумаги на алтаре, постановление об освобождении дома от постоя, когда — о ужас! — проклятая кошка, которую забыли в утаенных комнатах, с громким мяуканьем вскочила на фрамугу и опрокинула портрет. При падении портрет нанес телесное 

1 В 1808—1813 годах Испания была оккупирована наполеоновскими войсками. 

повреждение секретарю, и тот, кипя благородным негодованием, именем императора объявил завоеванной эту вновь открытую землю, поселив здесь полковника с четырьмя денщиками. 

Несчастный портрет, поблекший от времени и пережитых злоключений, валялся в прихожей, осыпаемый проклятиями домочадцев и насмешками денщиков, которые ради забавы пририсовывали ему усы или очки либо увечили раму, сжигая ее по частям в камине. 

В 1815 году я вновь посетил этот дом и увидел портрет в совершенно жалком состоянии. Сын моего друга погиб в сражении под Талаверой 1, скончалась его мать, а ее второй супруг собирался выдавать замуж свою дочь. Свадьбу отпраздновали вскорости и при разделе имущества, который последовал за бракосочетанием, портрет достался старой экономке — ее пришлось уволить из-за преклонного возраста. У экономки был сын, шесть месяцев посещавший занятия в Академии Сан-Фернандо 2 и возомнивший себя новым Рафаэлем, а посему решил он подчистить и отреставрировать картину. Но после смерти матери этот юноша переменил место жительства, и больше никогда я не имел о нем никаких известий.