Во время этой короткой сцены суровый ночной страж не проронил ни единого слова, ошеломленный, вероятно, дерзостью мажордома, а может, той же ужасной мыслью, что пришла на ум и графу. Тем не менее он понимал, что в положении графа подобный шаг скорее благоразумен, нежели дерзок, и потому постарался употребить все свое влияние и склонить своего друга к исполнению этого ужасного долга. 

Учитывая серьезность момента и уступая дружескому совету, граф знаками дал понять, что согласен, и приказал мажордому открыть ящик бюро и взять там запечатанный пакет с его последней волей, каковую следовало оформить по всем правилам закона, после чего он и подпишет завещание. «Но ради бога! — добавил он.— Пока я жив, пусть никто ничего не узнает. И пусть вот этот мой друг,— кивнул он в сторону незнакомца,— мажордом и камердинер будут единственными свидетелями при подписании документа. Я их молю свято исполнить мою волю». 

IV 

НАСЛЕДНИКИ 

Итак, мажордом и нотариус трижды поклонились сестре графа, и мизансцена в дальнем кабинете окнами в сад сменилась. Напуганные последней трагической сценой, собравшиеся там дамы и галантные кавалеры, кажется, всерьез поверили в возможность рокового исхода и задумались о неминуемых последствиях предстоящего события. Будущая вдова, забыв, что она в обмороке, стала проявлять признаки подлинного беспокойства, а сестра графа, после того как вышеупомянутые мажордом и нотариус, низко ей трижды поклонившись и пробудив тем самым смутную надежду на блестящее будущее, удалились, стала мелко дрожать и извиваться, точно подопытная лягушка. 

Возникла новая опасность, появилась новая страдалица, и внимание всех присутствующих, как и следовало ожидать, тотчас переключилось. Уродливую физиономию сестры графа, составлявшую резкий контраст с прелестным личиком графини, затуманенным непритворной тоской и грустью, передергивало такими отвратительными гримасами, что даже самый смелый и отчаянный человек убежал бы в испуге. Однако в одиночестве осталась графиня — феномен, к сожалению, не столь уж редкий в нашем подлом мире. Все же устремились на помощь к предполагаемой наследнице... О законы! О нравы!.. 

Возглавлял эту ревностную группу милосердия тот самый влюбленный в графиню молодой офицер, что совсем недавно, казалось, никого, кроме нее, вокруг не видел, а теперь, забыв о ее прелестях, не сводил глаз с жалкого лица невестки, спешил поддержать ее, утешить и, стоя на коленях у ее ног, усердно жал ей ручку, изображая отчаяние и романтическую скорбь... Бившаяся в конвульсиях наследница не осталась равнодушной к этой вспышке неведомого ей чувства и, решив немного передохнуть, приоткрыла глаза, вперила расширенные зрачки в любезного, не сводящего с нее глаз обожателя и, желая, видимо, изобразить глубокую скорбь, ответила вздохом на вздох и протянула руки к губам молодого героя. Он же гордо поднял голову в знак своего близкого триумфа, оглядел всех присутствующих и презрительно улыбнулся, но вдруг встретился взглядом с пре- 

красными глазами будущей вдовы и — то ли от волнения, а может, смутившись,— потупил взор. 

Тут открывается дверь кабинета. На сцену выходят нотариус, мажордом и камердинер вслед за нашим безымянным другом. Пытаясь говорить спокойно, он сообщает собравшимся, что его друг граф отошел в мир иной. Все окружают новоиспеченную графиню. Нотариус читает завещание, и декорация снова меняется... Граф объявляет, что у него есть наследник, сын одной из его многочисленных возлюбленных, рожденный до женитьбы. Он просит прощения у жены за то, что утаил это от нее, и назначает ее опекуншей и воспитательницей его законного наследника. Сестра же его так и проживет остаток дней своих жалким побегом на стволе их генеалогического древа. 

Так зародились, взошли и рассеялись, как дым, химерические надежды и мечты. А утренний свет, заполнявший комнату, ярко осветил вытянутые лица, на которых застыло глубокое разочарование. Друзья и домочадцы окружили вдову-графиню, вдову — опекуншу и воспитательницу. И каждый из кожи вон лез, чтоб выказать ей свое дружеское расположение и предложить миллион заманчивых проектов. Однако суровый страж, воспользовавшись своим влиянием, дал ей единственно разумный совет — пойти отдохнуть. Она так и сделала, и все действующие лица постепенно покинули сцену. А как только наш незнакомец остался один, он подошел к конторке, взял перо и долго-долго писал; потом озаглавил написанное: «Ночное бдение» и в конце поставил подпись 

Любопытный говорун. 

ПОРТРЕТ 

Верьте иль не верьте — как хотите! Но хотя б бумагу оплатите! 

Бартоломе де Торрес Наарро 1 

Когда-то давным-давно, еще до памятного 1789 года, я посещал в Мадриде один дом на широкой улице Сан-Бернардо. Дом этот принадлежал человеку состоятель- 

1 Бартоломе де Торрес Наарро (ум. ок. 1530) — испанский драматург, произведения которого были опубликованы в сборнике «Пропалладия» (1517). Эпиграф взят Р. де Месонеро Романосом из стихотворного пролога к этой книге. 

ному, занимавшему весьма солидный пост. Его супруга была молода, прелестна, обходительна и в меру кокетлива. Если к этому присовокупить прекрасный выезд и отменный стол, то нетрудно догадаться, что у них не было недостатка в друзьях. В самом деле, их салон почитался едва ли не самым блестящим в столице. Я был тогда изрядным волокитой, из тех, кого ныне называют дамскими угодниками, и в собиравшемся здесь приятном обществе чувствовал себя превосходно. Иногда я исполнял обязанности третейского судьи и принимал решения касательно прически или туалетов матери хозяйки; случалось, сопровождал хозяина на прогулку, бывал распорядителем на званых обедах или на загородных пикниках. Не раз мне доводилось развлекать компанию, исполняя под гитару пикантные куплеты или лихо отплясывая болеро. Сейчас бы я, наверно, действовал иначе: я бы старался в разговоре перекричать всех, танцевал бы с подчеркнутой неохотой, чирикал бы, развалившись на диване, очередную итальянскую арию, обмахивал бы хозяйку ее веером, любезничал бы с мамашами и их дочками, прогуливался бы по зале под руку с приятелем, держа шляпу в другой руке... Словом, сегодня я напускал бы на себя важность на современный лад. Тогда же... Тогда я вполне довольствовался ролью третейского судьи и мастерским исполнением болеро.