Это свойство андалузского воображения и его великолепного проявления в слове знал уже знаменитый римский оратор, когда, говоря о кбрдовских поэтах, он упомянул об этом в одной из своих самых блистательных речей. Смешение с арабами, наделенными пылкой, картинной, богатой на выдумки фантазией, дало еще больший размах подобному свойству, и то обстоятельство, что в течение семи веков андалузцы и арабы жили бок о бок в этих провинциях, кителей видеть все как бы через телескоп и изъясняться с помощью плеоназмов К Если это было в Кордове, главном городе Бетики, родине великих ораторов и поэтов, где Цицерон отметил эту особенность андалузцев, то, живи он теперь, восемнадцать веков спустя, в наши дни, он отметил бы ее, описал, распространил на все эти обширные провинции, но все же переместил бы ее престол в художественную столицу Испании, в звезду Гвадалквивира, бывшую одно время столицей Старого и Нового Света, родину сеньора Мониподио 3, волшебную и несравненную Севилью. Ведь севильянцы — короли изобретательности, гиперболы, преувеличения, словесного недержания, но среди них героем и королем из королей был Манолито Гаскес. 

Манолито Гаскеса, будь он жив сегодня, следовало бы считать художником. Он придавал олову и латуни такую форму и вид, что с помощью оливкового масла и фитиля из старого полотна он освещал и озарял все. Одним словом, он был мастер по масляным лампам и к тому же охотник; во время церковной службы он играл на фаготе, или бутончике, как говорил он; рассуждая о бое быков, он вещал, как оракул. Впрочем, не было такого занятия, в котором он бы не отличился, ни такого невероятного приключения, через которое он бы не прошел, ни такой головокружительной переделки, в которой бы не оказался. Не подумайте, что эта склонность представлять себя героем историй, рассказанных им самим, проистекала от тщеславия или от того, что он выставлял себя напоказ из похвальбы и стремления выделиться, или тем более от того, что он отходил от истины из пристрастия ко лжи. Ничего подобного: когда он приступал к рассказу, все принимало реальные черты в его воображении; глазами своей души он видел вещи такими, как он о них рассказывал, а фантазия ставила его на место и в положение того героя, историю которого он излагал. Прибавьте к этому ценнейшее свойство придавать своим похождениям увлекательный финал, подходящую к случаю развязку — и все это без предварительной подготовки, совершенно естественно — и, вдобавок, своеобразную внешность героя нашего по- 

1 Плеоназм — употребление слов, излишних для смысловой полноты высказывания. (Здесь и далее примечания переводчиков.) 

2 Бетика — римская провинция на Юге Испании. 

3 Мониподио — герой новеллы Сервантеса «Ринконете и Кортадильо», его имя стало олицетворением плута и пройдохи. 

вествования и его произношение, несомненно необычное и странное даже для самих севильянцев,— тогда можно будет составить себе точное и безошибочное представление о тех основах, на которых зиждилась непреходящая слава Манолито Гаскеса, чьим летописцем мне хотелось бы стать, если на то достанет времени и таланта. Кроме «зосипагшепк)» — проглатывания конечных согласных звуков во всех словах — и постоянной замены «ц» на «с», Манолито Гаскес произносил слоги, где встречалось «р», таким образом, что заменял этот звук неким иным, похожим на «д». Эту неповторимую манеру говорить мы сохраним, пересказывая его прибаутки и изречения. Жизнь его текла тихо и мирно, труды и досуги он делил между своей мастерской, своими друзьями и своей супругой, доньей Тересой, а вечера — между отдыхом и игрой на фаготе во время церковной службы. 

Дважды в неделю по вечерам он отправлялся послушать чтение «Гасеты» в одно место недалеко устраивался там, подстелив под себя плащ, на бревнах, выброшенных на берег в ту пору, когда их сплавляли по Гвадалквивиру из Сегуры, а теперь служивших для того, чтобы праздная публика могла расположиться поудобнее. В те времена в Севилью поступало лишь пять экземпляров «Гасеты», единственного печатного органа, издававшегося в Испании, что свидетельствует о разнесчастнейшем злосчастье той эпохи, когда мы ежегодно получали из Америки сто миллионов дуро. Председательствующий на сборище, где присутствовал Манолито, собирал по медяку с каждого пришедшего послушать, что пишут в «Гасете». Там наш герой впервые услышал название Аустерлиц, которое, как он ни старался, не мог выдавить из себя. Чтобы получить наиболее точное представление о месте боя, присутствующие разворачивали карту Европы, прилагавшуюся в то время к путеводителю для иностранцев. (Всем известно, что подобная карта, скорее всего, была размером не более трех дюймов.) Манолито, уже разгоряченный причастностью к столь кровопролитным деяниям, неотступно следил за кончиком булавки, которым на этой карте-малютке показывали примерное место, где могло произойти сражение. Дон Манолито, увидев, как замирает булавка, возбужденно восклицал: 

— Сеньоды, вот здесь, вот здесь; посмотдите же на 

1 Т р и а н а — район Севильи. 

Геньода генедала, тдубящего атаку; а вот две мадки-антки пдодают апельсины двум солдатам. После этих слов он клал свой короткий пухлый палец на небольшой лист бумаги, почти полностью накрывая его, и, рассчитав таким образом расстояние, помещал место, где развертывались события, в пятистах лигах от поля битвы. 

В этом читальном зале и в такой компании наш герой несколько раз слышал, как в соответствующем разделе «Гасеты» шла речь о Высокой Порте 2. И вот о том впечатлении, которое вынес из этого Манолито об оттоманской мощи, свидетельствует следующая анекдотическая история. Однажды в своей мастерской он делал гвозди необычайного вида с широкой шляпкой, кузнецы и плотники называют их кровельными. Это были огромные блестящие гвозди. Один из гостей, увидев их, воскликнул: 

— Что это за красивые, большие и диковинные гвозди!