Словом, у ложа больного собралось много всяких друзей и родственников. Какая-то старая тетушка, вдова неведомо какого советника, из самых приближенных в королевской челяди, устная хроника славных семейных преданий, мумия, насквозь пропахшая уксусом, ожившая восковая фигура, осколок старинной кастильской аристократии, свод правил придворного этикета. Камердинер, секретарь интимной канцелярии графа, его наперсник и непременный участник всех тех историй, в какие он обычно ввязывался. Несколько подруг графини и ее невестки, смешливых, немного кокетливых озорниц. Дряхлый, высохший мажордом, опирающийся на трость с набалдашником в виде ключа, живая окаменелость, на которой отпечатались следы всех жизненных невзгод, в рыжем, цвета червонного золота парике, узких, как кошелек лавочника, брючках, сюртуке из дерюжки, с галстуком, повязанным двойным узлом, в ботинках с пряжками, с часами без боя на цепочке с висячим замочком вместо печатки, из тех, что показывают время и не звонят,— одним словом, фигура колоритная, являвшая собой точное отражение всех его мыслей, краткий итог долгой карьеры мажордома. 

Крутился там еще какой-нибудь элегантный молодой человек, приходивший справиться о здоровье своего милого друга, графа. Болтливая, во все сующая свой нос соседка забегала всегда вроде бы кстати, чтобы предложить какое-нибудь сверхчудесное снадобье и при этом... 

опрокинуть ненароком пузырек травяного настоя или по рассеянности раскупорить банку с пиявками. И все это сопровождалось шумной суетой врачей и хирургов, фельдшеров и санитаров, домашних слуг, привратников, лакеев, старух и еще бог знает кого. 

Да! Чуть не забыл. В глубине комнаты, как бы удалившись на несколько шагов от картины в поисках наиболее удачного освещения, в самом укромном уголке алькова, печально задумавшись, спокойно сидел какой-то человек, который словно бы и не принимал участия в происходящем, однако всем своим видом действовал успокаивающе. Это, как я понял, был старинный друг семьи, которому отец графа, умирая, поручил сына. Он его нежно любил, однако нередко докучал искренними и бескорыстными советами, но теперь бедный больной несомненно радовался тому, что он здесь, и не раз, обегая беспокойными глазами присутствующих, останавливал взгляд на загадочной фигуре человека, который тоже отвечал ему взглядом, и оба они вели безмолвный нескончаемый разговор. 

II КОНСИЛИУМ 

Шли, по медицинским подсчетам, седьмые сутки, вернее, седьмая ночь с того дня, как граф заболел. Ему становилось все хуже, и появилась угроза смертельного исхода. Домашний врач, испробовав все имеющиеся в его распоряжении средства и опасаясь, что винить во всем будут его одного, решил разделить ответственность со своими коллегами, которые, если ничего и не придумают, то засвидетельствуют, что больной почил в бозе по всем правилам современной науки, для чего и посоветовал созвать вечером консилиум. Предложение это было принято с восторгом всеми присутствующими, кои, похвалив внесшего его за скромность, поспешили исполнить задуманное. 

В назначенный самым почтенным из профессоров час собрания, а именно в восемь часов сего же дня, у дверей дома с небольшими промежутками остановились открытый четырехместный экипаж и шарабан, кабриолет и двуколка — все это разновидности старинной семьи карет, по-своему символизирующих успехи просвещения и движение вперед нашего стремительного века. 

Из первого (по старшинству) из этих четырех экипажей вперед выпирающим, несмотря на корсет, животом, опираясь на бамбуковую трехколенчатую трость с блестящим массивным золотым набалдашником, с великим трудом выполз дряхлый, весь какой-то квадратный ученый старец, известный не только в медицинских кругах, но и за их пределами, розовощекий и белолицый, невзирая на возраст и груз знаний, в традиционном, ныне устаревшем докторском одеянии в стиле XVIII века и в докторской шапочке из двойного толедского шелка, из-под которой свисали короткие засаленные пряди прилизанного паричка. 

Следующим был пассажир шарабана: серьезный, я бы даже сказал, суровый, ни полный, ни худой; не слишком древний, но и не чересчур молодой; с высоким, умным лбом; не лысый и не густоволосый; взгляд пронизывающий и внимательный; по виду и манерам, как и по словам, прост; платье опрятно, скроено ладно, но без претензий; без колец, без трости и других внешних атрибутов, присущих его званию. 

Кабриолет (который наверняка был наемным) привез маленького суетливого человечка — болтуна, не умолкавшего ни на секунду. Небрежно одетый, в жилете нараспашку, незастегнутой рубашке и галстуке, задравшемся чуть не на затылок, без перчаток, чтобы все могли полюбоваться пятью кольцами самых разных размеров и форм и тростью, коей он погонял клячу (разумеется, чужую), он, подкатив к дому, выпрыгнул на тротуар и, перескакивая через три ступени, помчался по лестнице. 

И наконец четвертый экипаж, двуколка, разродился статным и элегантным молодым человеком. Его тщательно отточенные манеры, тонкой кожи перчатки, белые манжеты, превосходно скроенный сюртук, наконец, изящество и привлекательность всего облика — все выдавало в нем врача модного, просвещенного и обходительного, дамского доктора. Его юношеская физиономия, чересчур суровая для его возраста, говорила о желании казаться старше, но вместе с тем сложный узел, которым был повязан его галстук, как бы подчеркивал, что он, конечно, человек солидный, но не от великой учености и глубокомыслия. Правда, живой и умный взгляд свидетельствовал о характере и твердом намерении преуспеть в науке и сделать блестящую карьеру.