Несчастная вдова и ее дочери тоже немало мешали осуществлению планов достопочтенной сеньоры. Но на какие только уловки не пускается хитрость и на какие только компромиссы не идет нищета! И любая добродетель падет в схватке с красотой и любовью! Девочки были молоды и хороши собой и, когда был жив отец, получили изысканное воспитание, красовались на балах и приемах и не думали, что, когда его не станет, придется бегать в ломбард. А ведь всем известно, что любая, даже самая великолепная драгоценность, побывав там хоть однажды, сильно теряет в цене. Тщетно пытались они заработать шитьем, которое прежде было для них времяпрепровождением, баловством. К несчастью, за какую бы работу женщина ни взялась, ее поденная плата не может сравниться даже с заработком жалкого каменщика. А так как работало трое, а ело четверо (считая мамашу), то и дефицит составлял по крайней мере четверть бюджета, а это в переводе на добрый испанский язык означает, что если они, хоть и скудно, питались в течение трех дней, то на четвертый 

вынуждены были поститься, и тут уж никакая философия не поможет. Добавим к этому, что были они молоды, любили повеселиться и пофлиртовать и, не порывая старые связи, бегали по балам и вечеринкам, на что тоже уходило немало времени, как и на то, чтобы, поломав себе как следует голову, придумать новый приличный туалет и скрыть таким образом их жестокую нужду. «Как знать? — говорили они.— Может, на эти тряпки, к месту надетые, клюнет какой-нибудь богатый наследник или старик миллионщик, он предложит нам руку, и тоскливая наша жизнь переменится. Ну, пустим пыль в глаза! Что ж в этом плохого? Разве другие девушки в Мадриде не поступают так же? Конечно, да, что за вопрос,— отвечали они сами себе.— И на других посмотри. Как они себя держат в обществе, куда там — титулованные особы да и только. Но, черт меня побери, клянусь, что у одной отец служит швейцаром у какого-то гранда, а у другой — рассыльным в неведомо какой конторе. А меж тем поглядите, как за ними ухаживают, как вьются вокруг: и на корриду-то они ездят в карете, и в театре сидят в первом ряду... Что ж нам рядиться монашками, ложиться спать с петухами и ждать, пока нас разыщут в этом проклятом чулане женихи? И честное слово, тысячу раз права была наша соседка тетушка Клаудиа, когда вчера говорила, что господь сказал человеку: на бога надейся, а сам не плошай. И стекляшка в золотой оправе смотрится бриллиантом, а бриллиант в навозной куче — стекляшкой». 

Тетушка Клаудиа быстро разобралась в намерениях девочек и очень скоро приметила, что времени они даром не теряли и завели шашни на стороне с какими-то неведомыми кавалерами, а эти последние, смекнув, что сердце у старухи не камень, быстро установили с ее помощью регулярную эпистолярную связь со своими избранницами. И вот через эти сухие морщинистые руки прошли сначала любовные записочки на глянцевитой бумаге с золотым обрезом, затем стишки о роковой любви до гроба, потом пакетики с меренгами и колечки на память, расшитые бисером кошельки, локоны и наконец, пока мама дремала во время сьесты или возилась на кухне, стали появляться и ухажеры собственной персоной, чтоб не на бумаге, а пылкими словами повторить свои клятвы и заверения. 

Итак, всеми правдами и неправдами старуха Клаудиа своим изворотливым умом постепенно прибрала к рукам — назовем это так — всех своих соседей, не считая, конечно, альгвасила и старого переписчика, к которым никак не могла подобрать ключик. Но зато она с великим старанием укрепляла установившиеся еще в самом начале отношения с обитателями первого этажа — с почтенным лавочником и его прелестной дочерью, которые, как мы увидим дальше, и были ее вожделенной целью, смыслом всех ее действий и поступков. 

IV 

КУЛЬМИНАЦИЯ 

Однажды ночью — ах, что это была за ночь!..— разверзлись хляби небесные! Дикий ветер, казалось, вот-вот сорвет ветхую крышу над каморкой тетушки Клаудии, куски черепицы с грохотом скатывались на мостовую, увлекаемые потоками дождя. По стенам не переставая текла вода, заполняя тазы, лохани, корыта, переливаясь через край, грозя затопить этот жалкий чердак, снести его до основания. То вдруг сверкала молния, ярко высвечивая жуткую картину разрушения, а грозные громовые раскаты придавали величественность и красоту всей мизансцене. 

Старуха молилась и, стоя на коленях перед изображением святой Барбары, прилепленной к стене жеваным хлебом, перебирала четки. Время от времени она осторожно приоткрывала форточку, чтоб посмотреть, не утихла ли буря, и снова принималась молиться, и била себя в грудь, и замирала от страха при виде прыжков кота по стенам, и испуганно отступала в глубь комнаты, стараясь спрятаться от своей уродливой тени, отпечатавшейся на двери, за которой ей чудились чьи-то шаги. 

Тут раздался оглушительный раскат грома, кот прыгнул за дымовую трубу, свет погас и воцарилась кромешная тьма... Старуха с перепугу кидается к двери, которая сама собой отворяется, опять сверкает молния, и видно, как в комнату осторожно пролезает какой-то закутанный с ног до головы в черное человек, он протягивает руку и закрывает за собой дверь. 

— Господи, помилуй и спаси! — вопит старуха и, задыхаясь, бессильно падает на пол. 

— Не бойтесь, тетушка... Это я... Вы же обещали сегодня вечером... Разве вы забыли?.. 

— Бог с вами, сеньорито! Да простит вас всевышний! Ну и напугали вы меня. Аж душа в пятки ушла. Наверно, и в месяц не опомнюсь. 

— Полно, тетушка! Поднимайтесь с пола и зажгите свет, чтоб мы могли видеть друг друга, это я, да и мне плащ надо скинуть, а то он хоть выжимай. 

— Ох, сеньор! Больно страшно сегодня, прямо небо сходится с землей... Так что не обессудьте: я страсть как напугана. Не пойму, на каком я свете, да и лучину не знаю, куда подевала.