Основоположники критического реализма в Испании — Бенито Перес Гальдос, Педро Антонио де Аларкон, Хуан Валера — создали великолепные образцы реалистического романа. Новелла же занимала в их творчестве скромное место. Гальдос, например, в зрелые годы вообще почти не обращался к малым повествовательным формам. Поэтому мы публикуем в нашем издании лишь любопытный по замыслу ранний рассказ писателя «Роман, сочиненный в омнибусе». Этот рассказ показывает нам испанского писателя с какой-то новой и даже неожиданной стороны. Но в этом мастерском произведении еще нет тех острых социальных проблем, которые будут волновать художника позднее. Хуан Валера обращается главным образом к типу новеллы-предания, действие которой отдалено от современной Испании временем («Кордовцы на Крите») или пространством («Пар-сонд»). Ироническая интонация и скептическая усмешка, однако, позволяют писателю неожиданно для читателя перебросить мостик в современность, обнаружить актуальный смысл своих рассказов. Совсем иной романтической атмосферой поэтической легенды окружает своих героев Аларкон, который концентрирует внимание преимущественно на национальной истории (таковы его рассказы «Угольщик-алькальд» и «Предатель», повествующие о событиях антинаполеоновской войны). 

1 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч. Т. 2. С. 202. 

Г Современная действительность, притом главным образом в ее трагических аспектах, предстает в новеллистическом творчестве младшего поколения испанских реалистов — Эмилии Пардо Басан, Лео-польдо Аласа (Кларина), Армандо Паласио Вальдеса, Хоакина Дисенты, Висенте Бласко Ибаньеса. Жизнь народа еще никогда не изображалась в испанской литературе XIX века с такой глубиной и проникновенностью. Подобно областникам, каждый из них предпочитал рисовать хорошо знакомую ему реальность своей родной провинции: в большинстве рассказов Пардо Басан действие развертывается на просторах Галисии, Паласио Вальдес и Алас чаще всего обращаются к астурийским городам и селам, Дисента — к Арагону, а Бласко Ибаньес — к полям и побережью близ Валенсии. Но волнует их судьба не только своей «малой родины», а беды и горести всего испанского народа. 

Эту группу писателей нередко объявляют представителями испанского натурализма. С этим, однако, согласиться нельзя. Да, все они в той или иной мере испытали на себе воздействие натуралистической эстетики. У одних это дает себя знать в нарочито «объективном», почти научном описании человека и общества, у других — в пристальном внимании к социальным язвам современности, у третьих — в преувеличении роли биологических закономерностей жизни. Но, пройдя сквозь искус натурализма, они все сохранили, в конечном счете, верность реалистической школе. Этому способствовало, несомненно, и знакомство их с русской литературой, главным образом с творчеством Л. Н. Толстого, ставшего в последние десятилетия XIX века Учителем и Властителем дум многих испанских литераторов. 

Испанская новелла вступала в новый XX век, чрезвычайно расширив свои тематические горизонты, обогатившись новыми разнообразными и совершенными приемами словесного живописания мира и человека. Впереди ее ждали новые вершины. 

НОВЕЛЛЫ 

АНДАЛУЗСКОЕ ДИВО, 

ИЛИ МАНОЛИТО ГАСКЕС, СЕВИЛЬЯНЕЦ 

Своим враньем ты никому не наносишь вреда и всех забавляешь: это не вранье, а изобретательность, вернее, это не обыденное вранье, а поэтические вымыслы. 

Салас Барбадильо Почта бога Момуса 

И испанцы, и иностранцы знают изобретательность, присущую андалузцам. Услышав, как они рассказывают какую-нибудь историю или сообщают какую-либо новость, все призывают на помощь, хотя сами и чрезмерно легковерны, весь запас критического мышления, дабы приблизиться к истине; послушав, как они называют числа, извергают из себя величины, все начинают убавлять, сокращать, уменьшать, вычитать и, не довольствуясь этим, извлекают кубический корень из остатка, но, при всем том, приняв полученную величину за достоверную, полагают, что слишком доверяются причудливому и непостижимому андалузскому счету. Для четырех больших провинций, стоящих иных империй, было бы оскорбительным предположение, что в их природе и нравах есть нечто столь презренное и низменное, что можно было бы спутать с обманом ил; принять за беспричинное вранье. Эти качества, видимо всегда раскрывают какой-то изъян в характере, какую! то душевную ущербность; так вот, являя собой полную противоположность всем остальным провинциям Испании, сегодняшняя Андалузия оставила их далеко позади по количеству героев, храбрецов,— ведь всем известно, что храбрость и ложь несовместимы. Значит, следует искать в чем-то ином происхождение этой склонности, этого неодолимого влечения повествовать и рассказывать всегда с преувеличениями и гиперболами, излагать факты, ставя их на ходули, и нагромождать горы цифр. Подобное качество коренится и царит в самом главном и привлекательном свойстве души — в фантазии, в воображении. То, что видится в увеличении, нельзя объяснить с помощью микроскопа; то, что множится в мыслях, не может быть сведено к единице изустно, если можно так выразиться; то, что рисуется в душе всеми цветами радуги, не может и не должно быть выражено в повествовании с помощью безжизненных акварельных красок. 

Стало быть, всякий андалузец чувствует, воспринимает, видит, воображает и думает особым образом; как же ему не говорить, не объясняться в свойственной ему манере? Если бы это было не так, пришлось бы не признавать восхитительной гармонии, существующей между свойствами нашей души, взаимосвязи, объединяющей между собой наши чувства, а все их — с нашим разумом; надо было бы опровергнуть труды всех философов начиная с Аристотеля, свести на нет, в конечном счете, истинность психологии — науки о мышлении.