— Сеньоры, не стойте поперек дороги и не досаждайте нам,— заклинали эти два праведных мужа.— Мы сами хорошо знаем, где у нас жмут башмаки, и еще лучше, чего нам следует остеречься. Нам ни от кого не надо советов; мы пришли проголосовать за дона Веремундо и принесли свои бюллетени. 

Не говоря больше ни слова, они подошли к председательскому столу, где своей непередаваемой улыбкой их встретил дон Опандо и принялся исподтишка наблюдать за ними через свою магическую зрительную трубу. То были два богатыря ростом более шести футов, с загрубелой на солнце кожей, щетинистыми волосами, торчащими как иглы у ежа, и ручищами, способными удавить медведя. Они пришли празднично одетыми, но поскольку на них были рубашки из накрахмаленного домотканого полотна и куртки из грубого грасалемского 1 сукна, то руки у них были смешно растопырены. Каждый из них назвал свое имя, сунул руку в карман и, вытащив бюл- 

Грасалема — город в Андалузии. 

летень, протянул его для зачтения. Чтец прочел: «Дон Опандо, частное лицо». 

— Нет, это не то,— сказали избиратели. 

И, сунув руку в другой карман, достали новый бюллетень и вручили для оглашения; но и в нем было все то же: «Дон Опандо, частное лицо». 

— Чудеса да и только! — проговорили они, переглянувшись, и, обшарив еще два-три кармана, достали оттуда бюллетени с тем же именем. 

— Опять не то, черт подери! — воскликнули в один, голос оба приверженца дона Веремундо.— Ну, уж теперь-то ошибки не будет. 

И, не мешкая, они сунули руки за пазуху, порылись на груди слева и, нащупав, извлекли в самом деле еще по одному бюллетеню и протянули их, проговорив: 

— Здесь-то уж точно назван дон Веремундо. Однако невозмутимый чтец произнес, как и прежде: 

«Дон Опандо, частное лицо». Оба избирателя остолбенело взирали друг на друга; наконец, тот из двоих, который казался более решительным и сообразительным, сказал товарищу: 

— Кум, на то воля божья; да простит нас дон Веремундо, отдадим свои голоса дону Опандо: от добра добра не ищут. 

И повернувшись, они вышли на улицу, толкуя о чудесном превращении бюллетеней. 

Не успели они выйти, как с громкими воплями вбежала какая-то женщина. 

— Сеньоры, мне сказали, что сюда приходил голосовать мой покойный супруг Хосе Мендес. Он дал себя в землю закопать, чтобы не исполнять своих обязанностей, а тут, едва зашла речь об этой избирательной кутерьме, он тут как тут, чтобы выполнить свой долг. 

— А я повсюду ищу Хосе Мелендеса,— прокричал болезненным голосом старый, в лохмотьях, человек, в котором можно было признать Симона Леви.— Говорят, сегодня он приходил голосовать, а у него дома мне сказали, что он на ярмарке в Португалии, а первое, что должен сделать исправный должник по возвращении домой, это прийти к своему заимодавцу, продлить обязательство и выплатить проценты. 

— Хитрюга! — вопила женщина.— Преставиться, чтобы отдохнуть, и позабыть об отдыхе, чтобы прийти голосовать! 

Можете вообразить, милосердный читатель, какой 

шум и гам вызвали в почтенном собрании эти коллизии и встречи. Один кричал, другой орал во все горло, многие хлопали в ладоши, а все вместе производили адский шум. 

— Почтенный ростовщик, добродетельная матрона,— сказал дон Опандо торжественным и спокойным тоном,— это — деяние высшей силы, и сюда не следует приплетать ничтожных вопросов и суетных интересов, кои прозвучали в ваших словах. Идите, сеньора, и спросите у могильщика, не выходил ли ваш муж из могилы, а вы, сеньор кредитор, узнайте в канцелярии по выдаче паспортов, вернулся ли ваш должник. Я же могу сказать только одно: заинтересованный избиратель законно отдал свой голос на благо общегосударственного дела. 

Подобные уловки и подтасовки вызвали в толпе такое волнение, что не надо было быть искушенным мореходом, чтобы предсказать шторм. Тут Тенебрариос встал со своего места и указал дону Опандо на зловещие предвестия на горизонте, напомнив, сколь опасна разгулявшаяся стихия неудержимого народного гнева. Дон Опандо, успевший углядеть за всем, не придал большого значения пророчествам своего любимца и довольствовался тем, что, сохраняя достойную мину, сказал несколько слов появившейся поблизости какой-то темной личности, неподалеку от которой сидели с сияющими физиономиями пять-шесть человек, выряженных в жакеты и безрукавки, кротких и безобидных с виду, однако с мощными мускулами и здоровенными ручищами. Обращаясь к стоящим перед ним, дон Опандо сказал: 

— Палица, Железная Рука, Вертушка, Выжимала, встаньте и пройдитесь по залу, наведите порядок среди крикунов и смутьянов, не выказывающих должного уважения этому священному акту. 

Даже ищейки, спущенные с поводка, почувствовав запах дичины, не бросаются в разные стороны с такой алчностью, как эти доблестные мужи разбежались по уголкам и закоулкам зала, где проходило голосование. Повсюду слышались слащаво произнесенные короткие и безобидные фразы: «К порядку, господа, к порядку; господа, законность, законность, господа». В этих словах в этом зале в самом деле не было ничего страшного, и никто не придал бы им особого значения, если бы неизвестно почему при каждом возгласе «К порядку» не слышалось жалобное всхлипывание, а после слова «за- 

конность» — хриплый, приглушенный вопль. Дело было в том, что Кукушка и Выжимала сопровождали каждое учтивое замечание двойной оплеухой, дабы присутствующие понюхали, чем она пахнет, так что у тех сыпались искры из глаз, а вынужденное кровопускание способствовало прояснению в голове. Со своей стороны, Вертушка и Палица подобным же способом врачевали подвздох всем встречавшимся на пути, отчего они столбенели, позабыв, где находятся — на земле или на небе. Среди этого столпотворения можно было узреть гонимого дона Веремундо, кумира добродетельных граждан, а посему жертву и пострадавшую сторону этой истории; стоя посреди своего разбитого войска, он говорил о необходимости безропотно подчиниться своей участи, о том, что через три или четыре года все будет исправлено на следующих выборах. Когда дон Веремундо перешел к заключительной части своей речи, к нему подошел Железная Рука и, произнесши: «К порядку, сеньор дон Веремундо»,— изящным жестом, но с таким остервенением двинул ему в живот своим покрытым славой кулаком, что навсегда избавил и излечил его от стойкого многолетнего засорения желудка, вызывавшего приступы ипохондрии. Дон Опандо не мог сдержать улыбки, наблюдая со своего высокого кресла за удалью Железной Руки и, в то же время, за выражением лица дона Веремундо, почувствовавшего, как в его поясницу ввинчиваются волосатые пальцы Железной Руки. Тут в зале для голосования воцарилось полное спокойствие. Между тем какой-то юноша, опрятно и нарядно одетый, подлинное олицетворение Амура, если бы Амура рисовали без крылышек, пробился сквозь толпу и, наклонившись к уху дона Опандо, сказал ему тихим голосом: — Адский змий, патриарх лжи, родоначальник плутовства, истинный отец всяческого зла, посмотри-ка на Беатрис, одетую сейчас юношей, чтобы вонзить в тебя булавку, и эта Беатрис будет менять свое обличье, как героини «Метаморфоз» Овидия и «Сказок тысяча и одной ночи», чтобы жалить тебя, преследовать и втаптывать в грязь. И вот я здесь, дознавшись теперь обо всех твоих проделках и плутнях. Мой отец отдал тебе свои голоса, а ты за это предал меня; однако, если ты научился издеваться над людьми, то одна красивая женщина не только поиздевается над тобой, но и заставит тебя испытать больше мучений, чем спаситель на кресте, а пока вот тебе поцелуй любви и согласия.