В то время как дон Опандо занимал председательское место за столом комиссии, в окрестностях городка и на ближайших перекрестках дорог Лысый, Пугало, Кулачище, Печенка и Плут действовали на свой лад с пылом и усердием, достойными восхищения и заслуживавшими самой сердечной благодарности правительства. Каждый из палочных ударов, раздаваемых ими оппозиционно настроенным избирателям, направлявшимся из близлежащих хуторов и деревень в город для 

1 Латакия — город в Сирии, славящийся производством табачных изделий. 

участия в выборах, оценивался не менее, чем в сто дукатов. Одного они хватали за то, что у него не было с собой паспорта, хоть он жил и в нескольких шагах от города, с другого взимали штраф, потому что паспорт у него был грязный и мятый, и изо всех них выколачивали пыль, прохаживаясь дубинкой по спине, не считая того, что каждого обкладывали бранью и крыли самыми замысловатыми ругательствами. От побоев удалось уберечься, пожалуй, двум-трем избирателям, которые, избежав этой участи и видя, как тут и там их избитые товарищи мчатся, словно ошарашенные, врассыпную, сошлись неподалеку от въезда в город. 

— Ну, кум Чано,— сказал один другому,— по правде говоря, ежели шкура цела останется, то лучшей забавы, чем выборы, не сыскать. Ни тебе драконы, ни чертенята на празднике тела господня, ни шествия на страстной неделе не тешат меня так, как эти обчествен-ные празднества, что устраивает нам правительство. Здорово научились работать руками эти самые Плут и Пугало. У них удары, можно сказать, с отголосками: огреет он тебя кнутом и пока отводит кнут и снова замахивается, глядишь, заодно еще двоих-троих зацепит, не тратя времени и сил. 

— Ну а мне,— ответил другой,— больше по нраву удары Печенки и Кулачища. Как ловко бьют! От них не прикроешь спину, чтоб не пересчитали тебе все позвонки! А как лихо умеют влепить три-четыре удара единым махом: трах-тарарах! Вот такие-то удары можно назвать ударами с добавкой или с привеском: думаешь, уже получил сполна, ан нет, это еще цветочки. По мне уж, слово даю, палочные утехи — лихая забава. 

— Вот поэтому оно и видно,— возразил кум Чано,— что времена переменились. Мой отец, ты его хорошо знал, когда к нам французы пожаловали, ушел в горы: то ли его огрели палкой, то ли влепили пощечину, и ты ведь знаешь, как он там расправлялся с этими разбойниками, пока многие из них не упокоились в тамошних ущельях, а остальных не выкинули вон; а нынче мы здесь забавляемся и развлекаемся, считаем, скольких вздули у нас на глазах, а товарищи наши так же будут смеяться над тем, сколько отвесили и всыпали нам. Вот так-то! Еще я думаю, что телесные наказания — это штука, без которой в наше время не обойтись, для того и кортесы созывают; ведь порют и генерал-капитаны, и губернаторы, и интенданты, и полицейские, и вся эта 

братия; наверное, это не так уж и плохо, скорей колотушки надо считать делом добрым и новым, раньше такого не было, но меняются времена, меняются и обычаи; по-моему, это очень даже хорошо. 

— То же самое сказал бы и я,— отвечал его товарищ,— если бы не свербеж, от которого вся спина горит, а от такого не раз и не два призадумаешься над тем, какие у Пугала здоровенные ручищи, а оливковая дубинка, которой он меня отделал, словно из железа. 

Так и шли эти два долготерпеливых испанца, рассуждая о материях довольно занимательных, пока не дошли до места для голосования. Дон Опандо был там как рыба в воде: распоряжался, приказывал, строил козни, демонстрировал ловкость рук, устраивал хитроумные подтасовки, и вызвал бы зависть тем, как лихо он управляется со всей избирательной механикой, если бы не меньшего восхищения заслуживала отличная работа дона Тенебрариоса, Берруги, Кругляка и других мастеров столь изощренных интриг. Вот появился какой-то избиратель, и дон Раймундо с доном Пако, внимательно следившие за процедурой голосования и не сомневавшиеся уже в том, что их ждет жестокое разочарование и глумление со стороны дона Опандо, спросили у пришедшего, как его имя и где он живет. 

— Меня зовут,— ответил тот,— Хосе Мендес, а живу я на Нижней улице. 

— Быть этого не может,— сказал дон Раймундо,— ведь этот человек уже год, как умер. 

— Вы не расслышали,— вмешался дон Опандо и произнес тоном, исключающим сомнения: — Этот честный человек сказал, что его зовут Хосе Мелендес, и здесь есть люди, могущие удостоверить это. 

— Клянусь пресвятой девой, сеньор дон Опандо, вы не учли того, что Хосе Мелендес отправился в Португалию за товаром и вернется не раньше, чем через шесть месяцев. 

— Я сказал,— вновь заговорил дон Опандо,— что этот добрый человек — Хосе Менендес, и в этом нет сомнения, так как здесь присутствуют достоуважаемые Какильяс, Кучичи, Пихотас и другие почтенные мужи, известные в округе, которые это подтвердят. 

— В этом нет сомнения, сеньор дон Опандо,— хором ответствовали достойные свидетели. 

— Да и как это может быть неправдой,— прибавил пришедший для голосования,— если моим отцом был 

Себастьян Менендес, продавец четок, а мне уже скоро двадцать стукнет? 

— Пусть голосует, пусть,— кричало большинство присутствующих. 

— Не давать ему голосовать, все это вранье,— кричала меньшая часть. 

В результате поднялись шум и неразбериха, однако дон Опандо разъяснил, что в таких случаях следует руководствоваться принципом большинства, и избиратель проголосовал. Некоторые злопыхатели говорили, что этот добропорядочный человек уже четырежды голосовал под различными именами и в разной одежде. Дон Опандо заметил, что этого не могло быть, а самое большее, чем этот добрый человек мог себя запятнать, это тем, что, являясь убежденным сторонником представительной системы, имел вполне похвальное желание воспользоваться своим правом голоса. 

Следовало кончать с этим, ибо у входа в помещение слышался отчаянный шум. Дело состояло в том, что два славных простолюдина, не знавших грамоты, пришли проголосовать, и целая орда бродяг, призванная предусмотрительным доном Опандо нести службу по случаю выборов, обступила их и не давала прохода, то ли чтобы заполнить их бюллетени, то ли чтобы вытащить из карманов уже заполненные и засунуть туда другие.