Опандо, наставляющему и муштрующему своих приспешников и подручных. 

— Так как ты будешь сидеть непосредственно у избирательных урн,— говорил он Тенебрариосу,— проследи за тем, как они опускают туда бюллетени. Одни бюллетени следует опускать сложенными вчетверо, для того чтобы в случае неблагоприятного исхода (ибо всегда хороший военачальник должен думать о том, как предотвратить поражение) мы могли бы сослаться на то, что эти бюллетени были сложены так, что попали один в другой, и тем самым иметь возможность требовать аннулирования результатов выборов. Другие следует опускать не складывая, тогда мы сможем утверждать, что голосование не было тайным, и опять-таки настаивать на аннулировании результатов. Словом, все это необходимо для того, чтобы можно было вновь вернуться к этому вопросу: если мы выиграем, все это будет не более чем пустячный грешок, если же проиграем, будем апеллировать к правосудию и добиваться решения дела в свою пользу. Что же касается отсутствующих и усопших, которые вернутся в грешный мир к себе на родину, дабы свершить священный акт голосования, то бишь проголосовать за нас, тут все уже предусмотрено и все будет устроено как следует и подобает. К тому же Беатрис не выйдет замуж, и мы получим голоса ее отца; городские пастбища будут разделены, и крестьяне, которые их получат, проголосуют за нас. Дон Косме получит старый дом семейства Коалья и уступит нам своих избирателей; дону Алонсо останутся источники воды для полива, которыми он владеет, и мы будем располагать голосами его людей, а следовательно, нам уже точно известно истинное волеизъявление этого округа, так что, невзирая даже на всю мою скромность, скажу тебе: депутатом от него будет твой друг и благодетель дон Опандо. 

Произнеся эти слова, он снова соорудил известную нам зрительную трубу и испытующе вглядывался в дона Тенебрариоса, трепетавшего от радости и удовольствия. 

— Ты ведь знаешь,— продолжал дон Опандо,— что претензии дона Поликарпо насчет его племянника были наглыми и до крайности смехотворными. Поэтому ты должен незамедлительно написать несколько строк дону Поликарпо, уведомив его, что, хотя я по-прежнему не покладая рук тружусь, чтобы поддержать его несравненного племянника, есть большая опасность, что он 

провалится, однако дон Поликарпо может быть полностью уверен в поражении дона Веремундо и победе сугубо преданного правительству кандидата, надежного, как каменный столб, и прямого, как ружейный ствол. Дабы чувствительность дона Поликарпо не оказалась слишком уязвленной провалом племянника, ты сообщишь ему, что в наших краях под словом «провалиться» на выборах мы подразумеваем тот случай, когда кандидату не хватает обещанных голосов и он с головой погружается в волны забвения. Итак, прощай и до завтра, когда мы встретимся победителями. 

Наступил следующий день. В восемь часов утра весь городок и его окрестности бурлили, переполненные толпами сновавших туда-сюда избирателей, пришедших голосовать. При формировании избирательной комиссии не случилось сколько-нибудь существенных происшествий, разве что одно, заслуживающее упоминания. Дон Опандо, страстно желавший занять председательский пост в комиссии и надеявшийся на это, вдруг заподозрил, что пятнадцать-двадцать избирателей, которых до сего момента ему не удалось обворожить и держать на коротком поводке, могут воспротивиться его избранию. То была очень любопытная публика, пристально разглядывавшая со всех сторон весьма необычное величественное здание, где некогда размещался монастырь. Дон Опандо, безгранично изобретательный на всякого рода уловки и, можно сказать, остроумный в их осуществлении, направил к этому каравану вожака, вернее провожатого, который водил всех из комнаты в комнату, из помещения в помещение, пока не привел в бывшую трапезную. В то время как посетители любовались богатством лепнины на потолке и совершенством барельефов, некоторые из их братии, менее интересующиеся искусством и более приверженные чувственным удовольствиям, приметили на столе ящик отменных гаванских сигар и две-три бутылки недурного вина. Когда одни склонили головы, дабы по достоинству оценить эти лакомства, другие, заметив столь богатое угощение, разом накинулись на него. В самый разгар изысканного пиршества послышался звучный, отчетливый стук — такой, какой раздается, когда в толстой-претолстой капитальной стене захлопывают тяжелую, новую, прочную дверь. Хотя из-за гомона присутствующих этот резкий звук почти не был слышен, кто-то из наименее прожорливых и наиболее подозрительных от- 

правился разведать путь, приведший их сюда. В ту же минуту все поняли, что их поместили в закрытый барабан, как лотерейные шары, забили тревогу и подняли крик, точно целое полчище узников. Шуметь было бесполезно, так как они находились вдали от людей в уединенном помещении; однако дон Опандо, никогда не отказывавший себе в удовольствии видеть воочию творения рук своих, не замедлил появиться у одной из толстых решеток, прикрывавших отверстия, служившие для освещения и вентиляции помещения. 

— Что так огорчает моих голубков, что они так кричат и сетуют? — спросил он в присущей ему манере, произнося эти слова полуслащавым, полунасмешливым тоном. 

— Да ведь нас предательски заперли,— ответили снизу,— чтобы оскорбить, поиздеваться и не дать возможности проголосовать. 

— Но разве,— возразил дон Опандо сочувственным тоном,— у вас здесь не хватает табаку, чтобы подымить, или мало вина, чтобы себя ублажить? 

— Мы не хотим,— запротестовали пойманные сверчки,— ни табака, ни вина, будь табак хоть из Латакии \ а вино — с Кипра; единственно, чего мы хотим,— это свободы, свободы. 

— Так ведь об этом уже позаботились, милые мои. Надо только немного обождать, пока разыщут нерадивого пономаря, унесшего ключ; пономарь скоро вернется, он ушел всего за четыре лиги отсюда. Ну, а пока развлекайтесь, забавляйтесь, курите, пейте. 

Дон Опандо взглянул на них через свою трубу, улыбнулся с кротостью старого лиса и отправился к столу избирательной комиссии; вслед ему летели идущие от самого сердца проклятия, посылаемые пленниками.