Хуан 

ПОЦЕЛУЙ МАТЕРИ 

1 

Его посадили в тюрьму за поножовщину. Старательный рабочий, труженик, он не хватал звезд с неба, но был весьма толковым и сведущим в своем ремесле каменщика. 

Хозяин уважал его, соседи по кварталу хорошо отзывались о нем, у его невесты, когда он приближался к дверям ее дома, сердце колотилось так, словно хотело выскочить из груди, а мать, седая старушка с веселыми глазами, таяла от счастья в присутствии этого рослого, сильного, ласкового парня, который после смерти отца стал опорой семьи. Он был вылитый отец по внешности и душевным качествам. 

Педро — так звали славного юношу — обожал свою мать; он отдавал ей все, или почти все, что зарабатывал, и жил счастливо, имея небольшой достаток, который позволяет рабочему человеку вкушать скромные радости жизни. 

Но однажды праздничным вечером это счастье рухнуло. Педро играл в карты с товарищами в таверне неподалеку от своего дома. Стаканы то и дело переходили из рук в руки, вино ударило в голову играющим. Юноша и его противник яростно заспорили, кому ходить. Кто-то из них крикнул: «Попробуй скажи мне это на улице!» Как только соперники вышли из таверны, они кинулись друг на друга, в воздухе замелькали навахи и противник Педро остался лежать на мостовой с ножом в сердце, а самого Педро со связанными руками полицейские агенты отвели в тюрьму; спустя несколько месяцев суд приговорил его к восьми годам заключения. 

Да, его отправили в тюрьму. Таково правосудие: оно смотрит сквозь пальцы, когда двое, повздорив в кафе, на следующий день встречаются у барьера. Но схватиться у дверей таверны сразу после нанесенного оскорбления — это недопустимо. 

Между первым случаем и вторым — хотя на первый случай кажется, что это не так,— существует большое различие. 

Педро оказался в тюрьме; прощай, счастье у родного очага, прощайте, милые радости! А в уголке убогого жилища, ставшего жалким, когда его оставил Педро, сидела на стуле бедная седая старушка с глазами, некогда веселыми, а теперь совсем-совсем печальными; они покраснели от слез и затуманились от горя. Пригорюнилась, узнав о приговоре, и невеста юноши. Однако не прошло и двух лет, как она вышла замуж за другого, а мать все плакала и плакала. Такова жизнь, таковы матери и невесты. 

Наваха — большой складной нож. 

II 

В тюремных книгах о Педро можно было прочитать следующее: «Поведение — хорошее. Прилежание — примерное. Послушание — похвальное. Характер — нелюдимый». 

Начальство было им довольно, товарищи уважали; некоторые, испытав на себе силу кулаков Педро, с опаской обходили юношу. Он отбывал наказание, ни к кому по-настоящему не привязываясь, ни с кем серьезно не враждуя. Он всячески сторонился окружавшего его мерзкого сброда; преступный мир, куда ввергла Педро его злая судьба, был ему отвратителен. 

Молчаливый, застенчивый, подавленный горем, он был загадкой для товарищей. А надзиратели считали его хорошим парнем. 

Иногда, чтобы сохранить независимость, он вынужден был осаживать иных забияк из уголовников. И только однажды вышел Педро из состояния безразличия и безучастности. В глазах его сверкал гнев, он скрежетал зубами от ярости, с возмущением сжимал кулаки и посылал проклятия, глядя на клочок голубого неба над высокими стенами тюрьмы: в тот день он узнал, что его невеста вышла замуж за другого. 

Однако это продолжалось недолго, потом он снова ушел в себя, стал еще нелюдимее и мрачнее и проводил дни в мечтах о свободе; а сердце его рвалось к бедной, безутешной матери, которая ждала сына в своем убогом белом домишке — в том домишке, о котором думал Педро долгими ночами, вытянувшись на жесткой койке, вот уже четыре года служившей ему ложем... 

III 

«Твоя мать очень плоха, нет никакой надежды на выздоровление, она хочет видеть тебя и думает только о тебе». 

Когда Педро прочитал это письмо, переданное ему надзирателем, бедняге показалось, что тюрьма обрушилась ему на голову. Как? Его мать, единственная любовь, которая осталась у него в жизни, умирает и хочет видеть сына, но не в его воле выполнить ее последнее страстное желание? Нет, никто его здесь не удержит. Он должен видеть мать. В последний раз поцеловать ее, прижать к сердцу... 

Да, так и будет! Непременно будет! Кто посмеет отказать ему? Не может быть, чтобы ему отказали. 

Педро отправился к начальнику тюрьмы и произнес дрожащим от горя голосом: 

— Моя мать умирает, сеньор начальник. Я прошу вашего разрешения повидаться с нею, хоть под конвоем. Клянусь вам, я только попрощаюсь и сразу же вернусь обратно. 

— Будь это возможно, я отпустил бы тебя,— ответил начальник, который очень уважал Педро за его характер и хорошее поведение.— Но ты же знаешь, что это нельзя. 

— Нельзя? 

— Да, нельзя. 

Педро вышел из кабинета начальника, нахмурив брови, и мрачно пробормотал: «Как так—нельзя!.. А я говорю, что можно, и будет по-моему!» 

В тот же день вечером, окончив работу в арсенале, заключенные выстроились на берегу для переклички. Неожиданно они увидели человека, который мчался по скалам, нависшим над морем. Это был узник, пытавшийся бежать. Несколько солдат бросились за ним в погоню, но он намного опередил их, достиг края обрыва и, сделав отчаянный прыжок, упал в море. На одно мгновение он вынырнул, потом опять исчез. Солдаты несколько раз наугад выстрелили туда, где мелькнул беглец. Из порта на поиск вышли лодки. Ничего. Ни малейшего следа. Или волны поглотили человека, или он был настолько ловок, что сумел спрятаться. 

Этим беглецом был Педро. 

Почему его преследователи потерпели неудачу? Он сам не мог объяснить этого впоследствии; он знал только, что провел всю ночь, ужасную, дождливую январскую ночь, затаившись между скал, дрожа от холода в своей насквозь промокшей одежде и слушая, как волны с грохотом разбивались у его ног, как рокотал гром, как с хриплым и яростным ревом бушевал ураган. Все время он думал только о матери. 

Затем то вплавь, то по скалам, подступавшим к самому берегу, разбивая ноги об их острые выступы, он добрался до убогой хижины. В ней жили добрые люди, помогавшие беглецам. Здесь он сменил одежду. Целых четыре часа он запутывал следы, как спасающийся от охотников зверь. К концу третьего дня, умирая от голода, холода и жажды, с окровавленными ногами, в одежде, превратившейся в лохмотья, с опухшими от слез глазами он добрался до дверей своего домика, белого домика, о котором мечтал каждый раз, засыпая на тюремной койке.