Диего положил левую руку на стол, правой выхватил из кармана альбасетский клинок и пригвоздил им свою ладонь к столу; потом в правую руку взял короткую наваху, открыл ее зубами и крикнул в лицо своему противнику: 

— Вот так дерутся настоящие храбрецы. Подходите! 

И пока «храбрецы», завсегдатаи таверны, словно трусливые волки, заслышавшие хриплый лай волкодава, спешили выскользнуть в дверь таверны, Диего извлек клинок из ладони и спокойно сказал, подходя к своей возлюбленной, которая с ужасом взирала на него: 

— Я же говорил тебе, что ничего с нами не случится. 

ПИСЬМО СОЛДАТА 

(НАПИСАНО ВО ВРЕМЯ СОБЫТИЙ В МЕЛИЛЬЕ) 

Госпиталь в Малаге, 13 ноября 1893 года 

И вот, Пепа, лежу я сейчас в очень мягкой и удивительно чистой постели; за мной ухаживает доктор (у него злое лицо, а делает он добрые дела) и сестра милосердия. В своей белой косынке, она заботливо снует вокруг меня, и я вспоминаю голубей, которые порхали над твоим садом, когда мы, присев на землю, разговаривали, а руки наши были сплетены и твоя голова клонилась ко мне на плечо. Если бы ты знала, Пепа, как я все это ясно представляю, как мне хочется вернуться в деревню и вновь поглядеть на поля, долины, колокольню и — твои голубые глаза!.. Однако надо терпеть, говорит сестра, надо сдерживаться, ворчит доктор. Хорошо еще, что пуля не раздробила мне кость, а то пришлось бы отрезать ногу. Расскажи моей матери, чтобы она не расстраивалась и не плакала по целым дням. 

И действительно, эта самая война, когда увидишь ее вблизи, нагоняет страх, и даже у самых храбрых душа уходит в пятки. Старые солдаты, видавшие виды, говорят, что ко всему этому привыкаешь. Может быть, но я еще не привык, да и другие, пробыв в армии уже полгода, не стали храбрее. 

В казарме нам сказали, что мавры оскорбили наше знамя, что мы идем отомстить им, что Испания верит в нас. Полковник выпалил еще несколько фраз в таком духе. Слушая его, все мы воодушевились и были готовы разом покончить с проклятыми маврами. Потом на станции с нами прощалась огромная толпа, Мужчины кричали: «Да здравствует армия!», а женщины махали нам платочками. Когда поезд тронулся, мне показалось, 

1 Имеется в виду одно из сражений колониальной войны, которую вел*а Испания в Северной Африке. 

что мы мигом уничтожим врага, да и другие, верно, испытывали те же чувства. Потом... Нельзя сказать, что мы ударили лицом в грязь... но послушай, как повернулось дело... и ждать нам долго не пришлось. 

Поверь мне, Пепа, война — это прескверная штука. 

Стоит вспомнить день сражения, как меня мороз дерет по коже. Перестрелка началась с утра. Мавров была тьма-тьмущая, и надо было идти на помощь товарищам. Полк построился, и мы двинулись с ружьями на плечах; батальонные впереди, остальные офицеры сбоку. Так прошли шагов пятьсот, первый батальон развернулся, мы взяли ружья наизготовку и рассыпались в цепь, однако мавров еще не видели: они были далеко, в окопах. Вдруг мы заметили врагов. Много, очень много. Ох, и вопили же они!.. «Приготовиться!» — приказал капитан, и бой начался. 

И какой бой, девочка... Пули градом сыпались вокруг нас и свистели над самым ухом: с-с-с-с! Страшный звук. Ты свистела совсем не так, когда звала меня по вечерам, стоя у своего решетчатого окна. Тогда я улыбался от удовольствия. Сейчас — волосы становились дыбом... 

Пришлось ввести в дело второй батальон, но — как тебе это нравится — проклятые мавры не испугались. Люди падали вокруг меня, словно подстреленные птицы: одни — согнувшись, молча, другие — со стоном и проклятиями. Полк немного отступил. «Мужайтесь, ребята!» — кричали командиры, а мавры, укрывшись в окопах, палили что есть мочи. Не знаю, каково было другим, а про себя могу сказать: я почувствовал, что леденею; впору броситься бежать со всех ног; я отдал бы кисть правой руки, чтобы оказаться у себя дома, вдали от этого града пуль. Я не решался поднять голову. Казалось, что ружье придавило меня к земле, а ноги стали точно ватные. Поверь мне, тогда у меня было лишь одно желание: повернуться спиной — и наутек. С другими, должно быть, происходило то же самое: все больше солдат бежало обратно... И в этот момент до моих ушей донесся резкий, сильный голос полковника, который кричал: «Дети мои, умрем за отчизну... в штыки!» Я поднял голову и увидел там, впереди всех, полковника с седыми щетинистыми усами, со шпагой в руке, верхом на черной лошади; рядом со мной стоял лейтенант, бледный, но решительный — в глазах его горел огонь. «Вперед,— подхватил он,— в штыки!» Волнение прошло по нашим рядам, потом все закричали: «Да здравствует Испания!» — и полк двинулся вперед. Я закрыл глаза, чтобы не видеть врага, который был уже близко; мы шли все быстрее и быстрее, без единого выстрела, а мавры поливали нас свинцом, собирая свою страшную десятину. Слышался только металлический звук рожков. Вдруг я почувствовал сильный удар. Мы столкнулись с врагом. Я открыл глаза и увидел мавра, который собирался всадить в меня свой кривой нож. Я отпрянул назад и выбросил ружье обеими руками вперед, штык погрузился в живое тело, теплая, клейкая струя забрызгала мне руки; и мавр покатился к моим ногам, словно пыж из ружья. Кровь привела меня в ярость. Страх прошел, я хотел только одного — убивать и убивать. Я поворачивался то в одну сторону, то в другую, бросался вправо и влево, откидывался назад и рывком выбрасывал ружье вперед; оно было залито кровью от кончика штыка до затвора. Внезапно мне показалось, будто меня ударили камнем в бедро, я хотел рвануться в сторону и упал навзничь. 

Пришел в себя я уже на носилках в крепости. Полковник ласково обнял меня и воскликнул: «Браво, мальчик, ты настоящий герой!» 

Герой! Хорошо, пусть будет так. Я толком не понял, о ком шла речь. Если обо мне, я хотел бы вернуться в нашу деревню; но придется, видно, мстить за пролитую кровь: ведь Испания для нас все равно что мать родная, и кто обидит ее — того надо убивать. 

Вот теперь ты знаешь, что случилось со мной. По словам полковника, я — герой. И как только поправлюсь, меня снова пошлют воевать с маврами. Этого только недоставало! Да, верь мне, Пепа, война — это прескверная штука.