Выходя из театра, я постарался оказаться рядом с ней и с восторгом ощутил прикосновение ее руки. А вдруг они уедут в экипаже, со страхом думал я. К счастью, они пошли пешком, и муж взял ее под руку, что я уже воспринял как личное оскорбление. В моем понимании ни один мужчина, кроме меня, не смел более предлагать ей руку. Они прошли по улице Принсипе из конца в конец; я следовал за ними на близком расстоянии. По Уэртас они дошли до площади Матуте, потом свернули на Аточа, потом на Санта-Исабель. Время от времени она оглядывалась, уже почти не скрываясь, и всякий раз я чувствовал себя на седьмом небе. Наконец они углубились в улицу Селитре. В эти часы она была довольно темна и совершенно безлюдна. И вдруг я вижу, как моя прекрасная незнакомка оборачивается.с еще большим бесстыдством, чем ранее, и, убедившись, что я здесь, дергает мужа за рукав, встает на цыпочки, словно хочет что-то сказать ему на ухо, и целует его в щеку так шумно, так оглушительно звонко... в жизни не видал я такого поцелуя! Знаешь, милая, от стыда и гнева я чуть не лишился чувств. 

— Какая прелесть! — воскликнула молодая женщина и весело рассмеялась. А потом, быстро взглянув на меня, добавила:— Ну-ка, Лончин, гляди: такой был поцелуй? 

Сказано — сделано: она наклонилась к нему и поцеловала его так, что сравнения были излишни. 

— Да ты что! — вскрикнул муж, испуганно оглядываясь. 

Я вскочил и пустился наутек, как побитая собака. 

— Раздосадованный? 

— Нет, довольный: мой рассказ уже был готов. 

ХОАКИН ДИСЕНТА 

«ХРАБРЕЦЫ» 

Давным-давно, когда я был еще маленьким мальчиком, на улицах Мадрида можно было встретить странного кабальеро лет тридцати, в черном длиннополом сюртуке и в цилиндре. Высокий, угловатый, с орлиным носом, маленькими глазками и торчащими, кверху закрученными усами, он своим обликом напоминал Дон Кихота, а траурным одеянием походил на вдовца. Да он и был вдовцом — вдовцом счастья и радости, жертвой несчастной любви, человеком, отказавшимся от крупного наследства, завещанного ему родителями. В минуты отчаяния, находившего на него от сознания своего полного одиночества и печального состояния кошелька, он был способен на любые чудачества и сумасбродства. 

Родился он в Арагоне — стране любви. В то время, к которому относится мой рассказ, он вел жестокую борьбу с нищетой; жил он в Мадриде, в самом конце Посольской улицы, вместе с женщиной легкого поведения, по уши влюбленной в этого чудака, вечно носившего траур. 

Однажды вечером герой нашего рассказа — назовем его Диего — вышел из театра со своей простоватой, но любившей принарядиться подругой. 

У дверей дома, где они жили, девица вдруг обратилась к своему спутнику: 

— Черт побери! Совсем забыла тебе сказать: мне хочется есть, а у нас, как назло, ничего нет. 

— Ну что ж! — ответил Диего.— Раз ты проголодалась, без ужина не останешься. Кое-какая мелочь у меня еще найдется. Таверна Барранко открыта, яичницу нам приготовят где угодно. Идем. 

— В таверну Барранко? — переспросила девушка.— Я в этой шляпе, а ты в своем колпаке и салопе? Да ведь туда не всякий осмелится войти! 

— Почему? 

— Потому что там собираются такие люди... 

— Какие? 

— Воры, бандиты, всякий сброд. 

— Вздор! Ничего не случится. Сами не будем приставать — и нас никто не тронет. 

— Но... 

— Я сказал — пойдем. Будь спокойна, ничего с нами не случится. 

Девушка отлично знала: уж если Диего что-нибудь взбредет в голову, то лучше ему не перечить, поэтому, замолчав, она последовала за ним. 

Узкий полутемный зал с низким закопченным потолком и грязными стенами. Против входа стойка, несколько грубо сколоченных сосновых столиков и табуреток. Так выглядела таверна, куда зашел Диего со своей возлюбленной. 

За стойкой стоял широкоплечий, коренастый, угрюмого вида трактирщик в рубахе с засученными рукавами и зеленом в черную полоску фартуке. За столом посреди зала сидело несколько мужчин: лицо наиболее привлекательного из них не предвещало, однако, ничего доброго. 

Нам нет надобности пересказывать те приветствия и шуточки, которыми компания завсегдатаев встретила сеньориту в шляпке и сеньора в цилиндре, когда они появились в дверях таверны. Даже сам трактирщик не мог скрыть своего удивления. 

— Подайте нам яичницу с ветчиной и бутылку вкгна,— сказал Диего хозяину таверны, усаживаясь со 

своей спутницей напротив стола, за которым восседала почтенная компания. 

Трактирщик юркнул на кухню. Неизменные посетители славного заведения оживленно зашептались друг с другом, а когда хозяин подал ужин, они стали открыто, вслух насмехаться над вновь прибывшими. 

— Послушай,— сказал один из них, толкая в бок соседа,— почему бы тебе не купить своей Исидоре такую вот шляпенцию? 

— Ха, да тогда ей придется купить мне такую же трубу, как у того сеньора! —отвечал его приятель. 

Спутница Диего сидела как на углях. 

— Уйдем отсюда,— шептала она. 

— Ешь и молчи,— отвечал ей Диего. 

Забияки, видя, что их остроты не достигают цели, решили перейти от слов к делу и принялись бросать хлебные корки на стол, где ужинали «господа». 

— Ты была права,— тихо проговорил Диего, обращаясь к своей подруге.— Эти типы затевают скандал. Я сейчас расплачусь, и мы уйдем. На кой черт нам с ними связываться. 

Но не успел Диего опустить руку в карман жилета, как кусок хлеба величиной с полкаравая угодил прямо в голову его спутнице. 

Диего побелел, как полотно, предостерегающе махнул девушке рукой и направился к столу, за которым восседала компания забияк. 

— Кто из вас самый храбрый? — глядя на них в упор, спросил Диего. 

— Ха-ха-ха! Для вас — любой! — ответил один из них. 

— Вы ошибаетесь,— возразил Диего,— мне нужен самый храбрый. 

— А я вам повторяю, что для вас — любой,— ответил ему другой забияка.— Да хотя бы и я. Ведь это я бросил... 

— Вы? 

— Я.