СОБЛАЗН 

Как-то раз один издатель попросил у меня рассказ для своего новоиспеченного журнала. Я ответил, как принято отвечать в подобных случаях: для меня-де это большая честь; как только позволит время, я с огромным удовольствием что-нибудь напишу, хотя вряд ли смогу оправдать надежды и т. д., и т. п. То есть общие фразы, какие все мы произносим, когда любезный, симпатичный нам человек просит нас о чем-то не слишком для нас приятном. Так вот: издатель не поверил ни единому слову. Это было написано на его лице. И поскольку он не верил мне, то, уже получив обещание, продолжал настаивать: ему хотелось, чтобы соглашение, утратив столь милую моему сердцу неопределенность, обрело омерзительную, ужасную конкретность. «Вы дадите его в следующий номер? Когда примерно мне зайти за ним? Могу я уже сейчас напечатать анонс 

на обложке?» На все вопросы я отвечал самым нелепым и двусмысленным образом, стараясь любой ценой сохранить драгоценную неясность. Издатель наконец поверил мне или сделал вид, что поверил, и, покидая мой дом, вроде бы считал разговор завершенным. 

Но ничуть не бывало. Я убедился в этом через несколько дней, когда в английской пивной он подсел ко мне и заказал совершенно не нужную ему чашечку кофе. Он говорил на посторонние темы, был вежлив, мил и не помянул ни словом ужасное обещание. Наведя разговор на мои романы, он расхвалил их так, что я понял, насколько хорошо знает этот профессиональный литератор психологию своих коллег. Особыми восторгами почтил он мои «Офорты». Не стану скрывать, что от подобных похвал меня пробирала дрожь. «Черт возьми,— говорил я себе.— После всего этого разве хватит у меня духу отказать ему?» Он распрощался и ушел, а я пораскинул мозгами, догрызая сахар и допивая воду, и наконец изрек со вздохом: «Ничего не поделаешь, придется сочинить для него офортик». 

Тут же я принялся искать сюжет. Исключительно с этой целью я устремился вон из пивной, на улицу: авось в одиночестве да на свежем воздухе что-нибудь и придет в голову. Духота пивных губительна для сюжетов: пусть имеют это в виду юные приверженцы натуральной школы. Губительна почти как поэтические вечера в Атенее. Об этом поведал мне один драматург, чью пьесу недавно освистали в Испанском театре: злополучный автор приписывал свой провал сгущенной атмосфере, какой он привык дышать вечерами, а также злоупотреблению всякого рода собраниями. И теперь, когда мне нужны мысли, я оставляю Атеней и скрываюсь в Монклоа 1 — ведь именно там, если верить моему другу, обычно приходят на ум потрясающие вещи. В ошиканной пьесе была одна редондилья, вызвавшая-таки аплодисменты, и сложена она была в этом волшебном приюте. 

Итак, я вышел вон и направился по улице Сан-Херонимо к площади Пуэрта-дель-Соль, а оттуда, по улице Ареналь, к пресловутым садам Монклоа. Шел я медленно, рассеянной походкой, характерной для человека, который должен дать в журнал рассказ и не 

1 Монклоа — бывшая королевская резиденция и парк в Мадриде, вблизи от которых расположен университетский городок. 

знает, о чем; шел и надеялся, что, приняв во внимание мои благие намерения, фортуна еще по дороге подарит мне какой-нибудь сносный сюжетец. 

Все знают, что такое зубная боль; что такое поиски сюжета, знают одни беллетристы. Если читающий эти строки когда-нибудь увлекался охотой, он может представить себе нечто в этом роде, вспомнив неудачный день, когда часами продираешься под палящим солнцем сквозь густой кустарник, не примечая ни выводка куропаток, ни серых ушей кролика. Пусть он вообразит свое лицо в эти часы — разочарованное, сосредоточенно-печальное,— и перед ним возникнет лицо беллетриста, вышагивающего по мадридским улицам. 

— Здравствуйте, господин Винохерес! Как поживаете? 

— Простите, дорогой мой, но меня зовут не Винохерес, а Винахерас. 

— Ради бога, извините, я думал о другом... 

— Что вы, что вы, я понимаю: у вас, писателей, всегда столько мыслей!.. 

— О да,— отвечал я без зазрения совести, вместо того, чтобы, по примеру нищих, жалобно пропеть с протянутой рукой: «Подайте мне хоть одну, Христа ради!» 

Чуть далее я, широко улыбаясь, поздоровался с каким-то человеком; тот взглянул на меня в изумлении, не отвечая на приветствие. «Что это с моей головой?» — сказал я себе, чувствуя, что краснею. Мне показалось, будто я знаком с этим кабальеро, а на самом деле он просто намозолил мне глаза, вечно торча перед моим домом и строя куры соседке с третьего этажа. 

Когда я проходил мимо Королевского театра, мною овладело искушение описать один случай из жизни балерины, с которой я сошелся в какой-то сезон. Но рассказ обещал получиться слишком откровенным, а с тех пор, как мой друг, книготорговец Фе, сообщил мне, что мои творения хорошо раскупаются дамами, я так скован и боязлив, что едва осмеливаюсь упомянуть рубашку или кальсоны, дабы не оскорбить утонченного вкуса. На площади Ориенте, на одном из верхних балконов дворца, я увидел болтающих и смеющихся юношу и девушку. Голуби кружились над ними, присаживались на перила, чтобы подслушать их разговоры, и с криком разлетались, желая поделиться сплетней со своими товарищами. Кавалерист, стоящий на посту у въезда на площадь, не сводил глаз с флиртующей парочки. Одному богу известно, какие нездоровые фантазии зарождались под каской, начищенной до блеска по прусскому образцу. Я подумал, что можно бы сочинить рассказец, поместив героев в верхние этажи дворца; причем все равно, кто будут эти герои — люди или птицы. Но я спохватился: мои собратья по перу — народ необычайно проницательный. В этом рассказе они без сомнения усмотрят тайную, замаскированную попытку перейти в лагерь монархистов и предать наши идеалы. Если бы после этого я получил портфель министра или хотя бы выиграл тяжбу, они промолчали бы. Такое уже случалось и не вызывало у них возмущения. Но упоминать дворцы без ненависти к ним и без выгоды для себя — какой смысл? Этого не терпел и не потерпит ни один уважающий себя защитник свободы творчества. 

Пересекая квартал Аргуэльес, я спустился по склону холма и, войдя в ворота сельскохозяйственного факультета, приостановился, залюбовавшись видом. Строгая, величественная картина мадридского заката всегда впечатляла меня. Только души, скованные условностями, упорно не замечают красоты этой -черной, выжженной земли, которую пересекает заснеженная громада Гвадаррамы. Большинство восхищается тем, чем уже успели восхититься другие: Неаполитанским заливом, Большим каналом в Венеции, Монбланом и Монсени. К тому же, чтобы лицезреть все это, нужно совершить дорогостоящее путешествие, иметь достаток. Ведь всем известно, как стоимость путешествия отражается на красоте пейзажа... Я, со свободною душою, хоть и без гроша в кармане, люблю Гвадарраму. Этим вечером хребет смутно синел в закатных лучах. Его исполинские черные ребра прорывались сквозь белый саван, оставленный зимними снегопадами. Редкие лиловые облачка, длинные и тонкие, неподвижно зависли над ним, как нахмуренные брови, четко выделяясь на белесом, выцветшем небе. Солнце, окутанное огненными парами, бросало на него, прежде чем погрузиться в ночь, последний надменный взор. Светило ни разу не удостоило его визитом: оно ограничивалось тем, что взирало на гордый пик от восхода до заката. Вокруг Гвадаррамы не колосятся нивы, не зеленеют веселые луга — земли, скудные и непригодные для пастбищ, большей частью поросли колючками и дроком; там и сям встречаются островки земляничных деревьев. Темно-зеленая растительность, огромные валуны чудовищной формы, разбросанные по долине в пору великих геологических катаклизмов, и суровые очертания неровных склонов придают еще больше безутешной мрачности этому величественному, трагическому виду, глубоко трогающему душу. Но увы! Его дикая красота никогда не станет прославленной, ибо ни люди с достатком, ни толпа их безмозглых подражателей не являются поклонниками трагедийного жанра.