«У этого человека слишком живое воображение,— сказал про себя дон Косме, слушая дона Опандо,— и он просто бредит, когда несет такой вздор. Да ведь Севиль-ский собор — просто карточный домик по сравнению с зубчатыми стенами домища семейства Коалья». 

Дон Опандо, нацелив свою зрительную трубу на собеседника, прочел теснившиеся в его голове мысли и, желая перейти к разговору касательно выборов, резко положил корабль на другой галс и спросил: 

— Вы слышали что-нибудь насчет выборов? 

— Слышал, а как же,— ответил собеседник.— Они должны скоро состояться. Вот только что мне о них говорил мой свояк Раймундо, и, к слову сказать, он прибрал к рукам те несколько сот голосов, которыми я располагаю, но я не сожалею об этом, ибо они достанутся нашему дону Веремундо, а он очень нужен в столице, чтобы поддержать доброе имя нашего округа. С сегодняшнего вечера дон Раймундо и его друзья становятся избирательными агентами нашего кандидата. Может ли ваша милость, дорогой дон Опандо, представить себе, чтобы три добрых католика, точно три ребенка, восприняли эту суету с таким жаром и так близко к сердцу и, заделавшись чьими-то доверенными лицами, прилагали бы огромное старание, дабы избрать бесхитростного дона Веремундо депутатом, вместо того чтобы заниматься каждый своим делом: если ты лотерейщик, то наживайся на своих билетах, а если землевладелец, так спускай три шкуры со своих арендаторов! Кому что нравится, всяк своим умом живет, и то, что одному не по нутру, другому — в самый раз. Это их дело, меня это не касается, всяк по-своему с ума сходит. Я, меж тем, предложил им свои голоса, и, если они смогут, пусть извлекут из них выгоду, а что до меня, то не знаю, на кой черт они мне сдались. 

Дон Опандо уже видел нужный ему просвет и ответил сколь наставительным, столь и сердечным тоном: 

— И впрямь, самое разумное — отдать голоса дону Веремундо и никому иному; однако не вызывает сомнений и то, что подобный отказ от двухсот голосов без глубокого знания сути дела попахивает расточительностью: это все одно что выбросить в окно двести дублонов, не зная им цену. Но, в конечном счете, кому что нравится, и то, что одному не по нутру, другому — в самый раз. Это их дело, меня это не касается, всяк по-своему с ума сходит. 

Каждое слово дона Опандо раскрывало глаза обладателю голосов, точно человеку, видящему новые, ранее незнакомые вещи. В конце концов он нарушил молчание и обратился к дону Опандо: 

— Хоть с моей стороны и в самом деле было сделано такое предложение, я не думаю, чтобы несколько слов, брошенных на ветер темной ночью в укромном уголке церкви в присутствии всего лишь четырех или пяти человек,— а они-то, верно, и не слушали того, что я говорил,— так вот, я не думаю, чтобы эти несколько слов имели силу письменного обязательства, которое следует выполнять. Если вы даете глину, а она оказывается золотом, разве вы не имеете права взять его назад? Случается ведь, что берешь обратно из руки нищего монету в два куарто, которую дал ему по ошибке, спутав ее с медью, приготовленной для церковной кружки! И все же черт меня подери, если я могу предсказать, что они будут делать с этими голосами, но, как бы то ни было, по зрелому размышлению, я отказываюсь совершить этот дар, объявляю его недействительным и снова вступаю во владение этими двумястами голосов. 

— И правильно делаете,— сказал дон Опандо почти безразличным тоном,— не будет ничего удивительного, если эти голоса вдруг окажутся в очень тесной связи с домом семейства Коалья, который вы считаете столь же прочным, как Севильский собор, я же — ветхим и шатким вроде пастушьей хижины. 

— Подождите,— живо возразил дон Косме, вставая со своего стула,— не спешите, дон Опандо, выслушайте мои соображения, потому как они будут кратки, но весомы. Обеспечьте мне эту груду камней, помогите мне уломать этого упрямца, и вы можете рассчитывать на мои двести голосов и, сверх того, на столько же эскудо, если в том будет нужда, а дон Раймундо пусть идет на все четыре стороны. Я сказал достаточно, ибо вы хорошо меня знаете, а поскольку я тоже знаю дона Опандо, то ухожу без лишних слов. 

Он было направился к двери, но неожиданно повернулся кругом на левом каблуке так, словно его муштровали в прусской казарме, и тихонько сказал на ухо дону Опандо, будто в кабинете было полно людей, от которых он хотел скрыть это: 

— Нет необходимости предупреждать вашу милость, что эти голоса вы сможете использовать по своему усмотрению, найти им нужное применение и оказать в последний момент необходимую помощь тому достойному христианину, на котором вы остановите свой выбор. 

Дон Опандо схватил его руку и сердечно пожал ее, как человек, избавленный от необходимости объясняться на неприятную тему, и на прощанье сказал: 

— Да пребудет с вами матерь божья, дон Косме, ибо в этом великодушном поступке проявились ваши высокие достоинства, что побудило бы меня, если бы здесь почитали здравый смысл и должным образом оценивали высокие человеческие качества, рекомендовать вас в качестве выдающегося кандидата в депутаты от этого округа. 

Обладатель двухсот голосов скрылся за дверью, и тут, обернувшись, дон Опандо разглядел при блеклом свете, пробивавшемся в слуховое окно каморки, где пребывал в законсервированном виде Тенебрариос, его высунутую наружу голову с двумя горящими от удовольствия карбункулами и зубами необыкновенной белизны; казалось, будто его рот — это лопнувший гранат с косточками из слоновой кости. 

— Я понимаю вашу игру, учитель,— так уважительно обращался он к дону Опандо,— я понимаю игру и прежде чем отправиться спать, я уже вплету в основу несколько подходящих нитей для нужной нам ткани. За это я претендую, между прочим, на свою долю в двухстах эскудо, а не в двух сотнях голосов. 

— Малыш,— ответствовал дон Опандо, поскольку так, приправляя ласку перчиком и солью, он именовал Тенебрариоса во время их доверительных бесед,— ты же знаешь, малыш, я не скуплюсь по отношению к своим ученикам и приверженцам, особенно к тебе, моему истинному избраннику.