И все же время от времени он походя дарил ее завораживающим взглядом и произносил «добрый вечер» тоном, явно подрывающим святость брачных уз. Без сомнения, прекрасная жена машиниста сцены очень скоро догадалась, какого рода мысли скрыты под беретиком, а догадавшись, решила, что при встрече с хищным сценариусом ей следует смущаться и краснеть до ушей. Тот действовал осторожно, постепенно. Ни щипков, ни дурацких словечек, ни прижиманий к кулисам: чтобы не спугнуть добычу раньше времени, нужно спокойствие, мягкость, немного меланхолии, сладкие речи, чье значение темно, льстивые сравнения, прерываемые вздохами — и, когда почва должным образом подготовлена,— оп! прыжок: «Мария, я смертельно влюблен... простите мою дерзость... я более не в силах скрывать свои чувства...» и т. д., и т. п.; впрочем, все это давно всем известно. 

Как и следовало ожидать, бойкая жена машиниста сцены попала к сценариусу в лапы. Для них наступило время тревожных восторгов и мятежных наслаждений. Принимая безразличный вид, они не спускали друг с друга глаз; притворяясь едва знакомыми, не расставались ни на минуту. А муж — такой мрачный, такой 

подозрительный! Чтобы не обнаружить себя, им приходилось проявлять чудеса ловкости. Случалось, что в четыре-пять вечеров они и словом не могли перекинуться. Изнуряя свое воображение, Антоньико придумывал самые невероятные, фантастические места свиданий: влюбленные встречались то под сценой, то в уборной актера, занятого в спектакле, но встречи эти были краткими и небезопасными, потому что машинист сцены, как и подобает молодожену, был навязчив, а Антоньико принимал образ тигра только в дамском обществе. 

Однажды вечером из-за многодневного воздержания чувства сценариуса накалились до предела. Он подошел к возлюбленной, быстро шепнул ей что-то на ухо и скрылся в кулисах. Мария последовала за ним. Дойдя до второго занавеса, сценариус, знавший все закоулки как свои пять пальцев, взял Марию за руку и отодвинул кулису. Между кулисами и занавесом образовалось очень тесное пространство, куда влюбленные и проникли. Антоньико снова задвинул кулису, и она окончательно скрыла парочку от посторонних взоров. Благодаря изобретательности и богатому опыту сценариуса, влюбленные могли наконец насладиться краткими мгновениями безмятежности. Никому не придет в голову искать их здесь, в таком нелепом месте. Никому? В разгар упоения Антоньико вдруг увидел глаз, следящий за ними через дыру в занавесе, и его тигриное сердце чуть не выскочило из груди. 

— Мария,— произнес он еле слышным, дрожащим голосом,— мы погибли. Нас обнаружили. Молчи! Выходи ты первая. 

Отважная жена машиниста сцены рывком отодвинула кулису и вышла наружу. Никого. Антоньико выбрался следом; интересная бледность покрывала его лицо. Прежде всего он принялся повсюду разыскивать машиниста сцены. Тот был крайне озабочен — мраморный камин, который предназначался для третьего акта, треснул при перевозке — так озабочен, что даже не заметил жены, подошедшей к нему. 

— Ну, видишь,— сказала Мария, вернувшись к Антоньико,— какой ты трусишка. Тебе все это со страху померещилось. 

III 

Проходили дни. Беззаконная любовь наших героев развивалась далее, принося им постоянную неуверенность, тревогу, страхи, томление; минуты счастья, восторги, блаженство — одним словом, и дождь, и вёдро, ибо такова участь всякой преступной страсти. Мария вовсе забыла о случае с дырой в занавесе, Антоньико же порой видел во сне этот ужасный глаз, следящий за ним, и просыпался в холодном поту. Со временем, однако, и ему удалось убедить себя, что все это — бред, вызванный страхом, и страх уступил место беспечности. 

Однажды вечером машинист сказал ему: 

— Послушай, Антоньико, тебе не кажется, что третий занавес, тот, с колоннами, нужно подать чуть-чуть назад? 

— Зачем? 

-г Нет перспективы. 

— Да есть... и потом, он упрется в озеро. 

— Озеро тоже можно подвинуть. 

— Там нет места. 

— Есть — полтора метра. 

— Да что ты. Откуда? Ты что, мерял? 

— Мерял. Рулетка есть? Пойдем, увидишь сам. Машинист полез на рабочую галерею, Антоньико за ним. Они поднимались по узенькой, шаткой лестнице. На середине ее машинист обернулся и поглядел сценариусу прямо в глаза. Что промелькнуло в этом взгляде? Отчего Антоньико побледнел? Почему у него подкосились ноги? 

С минуту он раздумывает, идти далее или вернуться; алый беретик вертится туда-сюда, не в силах справиться с тяжкими сомнениями. Машинист восклицает: 

— Чертова лестница! Сто раз на день ходишь по ней, и все никак не привыкнуть. Как-нибудь, Антоньико, меня здесь кондрашка хватит, ей-богу, хватит кондрашка. 

Помощник режиссера успокаивается и лезет выше. 

IV 

Этим вечером давали драму из времен готских королей. Герой-любовник был молодец хоть куда, полный энтузиазма и виршей под Кальдерона. Первая героиня носила длиннющую тунику и не переставая лила слезы с тех пор, как подняли занавес. Благородный старец играл короля и должен был в конце третьего акта пасть от руки молодца, плетущего вирши; как и подобает королю вестготов, он глухо завывал мощным басом. 

Публика с нетерпением ждала развязки. Кому хотелось, тот зевал; кто счел нужным, вытащил газету и шелестел ею. Все жаждали крови благородного старца, чтобы наконец удрать домой и улечься в постель. 

Гвоздем второго акта был катастрофических размеров монолог, произносимый королем. Скушав уже семьдесят пять строк, публика покорно готовилась принять следующую, столь же внушительную порцию, как вдруг... 

— Что там такое? Что случилось? Куда это все бегут? Почему на сцене столько народу? 

Из-за падуг на сцену со страшным грохотом что-то упало; это был человек. Его тотчас же окружили. Публика в смятении и ужасе, все хотят знать, в чем дело. Наконец один из актеров, окруживших тело, отделяется от толпы и громко, отчетливо произносит, что «помощник режиссера Антонио Гарсия, передвигаясь по колосникам театра, имел несчастье упасть и разбиться». 

— Насмерть?.. Насмерть?..— заволновался зал. Актер кивнул.