— А он туда и не вместится, папа! В комнатах есть еще кровать, большая-большая... 

— Я пока не хочу в постель,— возразил Хуан.— Мне здесь так хорошо!.. 

— А животик у тебя больше не болит? — спросила Манолита, прижавшись к нему. 

— Нет, деточка, нет, да благословит тебя господь! Ничего у меня не болит... я так счастлив... Только я очень хочу спать... глаза слипаются... 

— Спи, Хуан, не обращай на нас внимания,— промолвил Сантьяго. 

— Да, дядюшка, спи, засыпай,— хором повторили Манолита и Пакито, нежно обвив ручонками его шею. 

Он и вправду уснул. И проснулся на небесах. 

На рассвете блюститель порядка споткнулся о его труп, лежащий в снегу. Врач из дома призрения установил, что смерть произошла от переохлаждения организма. 

Пришел патруль, чтобы убрать тело. 

— Взгляни-ка, Хименес,— сказал один из жандармов своему напарнику,— взгляни-ка: похоже, он смеется! 

ДРАМА НАД СЦЕНОЙ 

1 

Все, кто имел отношение к закулисному театральному миру, утверждали в один голос, что Антоньико — парень с огоньком. Давно уже не было в этом театре такого толкового и расторопного помощника режиссера — один толстяк, который каждый вечер оставался в салончике, чтобы поболтать с актерами, вспоминал, выискивая исторические параллели, сценариусов времен Маикеса и Риты Луны. 

Заслуги его были оценены по достоинству лишь посмертно. Нет, это был не абы какой помощник режиссера, не из тех, кто за пять минут до нужного времени врывается в актерские уборные с воплем: «Дон Хосе, ваш выход!», «Сеньорита Клотильде, не угодно ли?..» Напротив, Днтоньико держал в памяти все подробности, необходимые для безукоризненного хода спектакля. С поразительной четкостью руководил он установкой декораций, давал дельные советы краснодеревщику, велел опускать занавес в самое время, ни раньше, ни позже. Когда нужно было изобразить проезжающую карету, в колокольчик звонил он; свистеть в свисток — тоже он; и на барабане он играл с необычайной ловкостью — сначала громко, потом все тише и тише, если требовалось, чтобы за сценой проходило войско. В драмах, где неистово рычащая толпа атакует ворота какого-нибудь дворца, угрожая грабежом и насилием, он, как никто, умел с горсткой людей произвести много шуму: чтобы нагнать страху на королевскую семью, ему хватало дюжины статистов — один беспрерывно кричит на разные голоса: «Терпеть долее невозможно!», другой без устали повторяет: «Смерть тиранам!», третий: «Разорвем оковы рабства!» и т. д., и т. п., все это таким изумительно построенным сгезсеп-с!о 1, что ужас поселялся не только в сердце тирана, но и в душах всех тех, кому небезразлична была его судьба. Еще он умел так бросать камни на сцену, что они производили страшный грохот и не причиняли никому вреда. Иногда он изображал привидение, и голос его раздавался из трюмов или боковых карманов, как из потустороннего мира. Одним словом, Антоньико был не 

1 Музыкальный термин, обозначающий нарастание силы звука. 

просто сценариусом* он был великим, хотя и невидимым артистом. 

В театре он обладал почти абсолютной властью. Актеры ублажали его, потому что Антоньико мог провалить любого каким-нибудь обдуманным промахом; дирекция была довольна им; рабочие сцены его уважали и считали за начальника. Нужно было видеть, как стремительно он скользит меж кулис: рефлектор — в правой руке, тетрадь со сценарием — в левой; на голове непременный беретик огненного цвета е кисточкой. Антоньико поспевал всюду, улаживал бесчисленные проблемы, отдавал, как полководец на поле брани, краткие, телеграфного стиля, приказы. 

II 

Но был у Антоньико один серьезный изъян: ему слишком нравились женщины. Вы, может быть, скажете, что этот недостаток не имеет принципиального значения. Для любого другого мужчины — да, согласен, но для театрального деятеля такого масштаба, как Антоньико, это просто смертный грех. Подумайте, сколько статисток, сколько актрис на выходах непосредственно подчиняются ему, да и примы от него зависят. Все это являлось причиной размолвок и неурядиц, которых можно было легко избежать, если бы наш сценариус обладал менее пылким темпераментом. А именно, легко можно было бы избежать скандала, какой закатила, покидая театр, Нарцисса, девица на характерных ролях, рассказывавшая всем, кто желал ее слушать, что Антоньико при каждом удобном случае щиплет актрис за ляжки; можно было бы избежать претензий, какие мать Клотильде, первой героини, высказала импрессарио: так, она пожаловалась, что Антоньико слишком уж охотно поднимает ее дочь, в финале пьесы задающую без чувств. Согласитесь: все это было некрасиво и наносило немалый урон репутации сценариуса, который, повторяю, поистине был душою театра. 

И вот случилось так, что в разгар сезона женился машинист сцены. Лет тридцати, он был дурен собою, молчалив и мрачен, с черным*^ глубоко посаженными глазами и редкой, взъерошенной бородкой; впрочем, он заявил себя работником дельным и весьма исполнительным. Его избранница была совсем молоденькая де- 

вушка, почти ребенок, хорошенькая, живая, с вздернутым носиком, подвижная, как ртуть, по-кошачьи игривая и кокетливая. Она вышла за машиниста по... не знаю почему; может быть, по меркантильным соображениям — он зарабатывал шесть песет в день. 

Чтобы не терзаться разлукой, влюбленный муж привел ее с собой в театр. В редкие свободные минуты он шел к своей женушке, чтобы мимоходом приласкать ее. Она же, впервые очутившись за кулисами, была восхищена, околдована этим столпотворением и вскоре уже не мыслила своей жизни без того, чтобы не провести в театре три или четыре часа, слоняясь по карманам сцены и заходя в уборные актрис, с которыми тотчас же подружилась. 

Увидав ее в первый раз, Антоньико насторожился, как тигр, учуявший добычу. Алый беретик вздрогнул и кокетливо заломился набок, скрывая бездну темных и сладострастных замыслов. Но опытный и дальновидный Антоньико оставил эти замыслы, направленные на разрушение семейного очага, спокойно вызревать под беретиком и сделал вид, что не замечает своей жертвы: пусть себе пока гуляет на воле.