— Умереть, еще чего! Ни слова об этом. Теперь главное — доехать. Идемте, идемте... Что с вами? Споткнулись? 

— Ах, сеньор, мне показалось, что передо мной фонарь. Я ведь слепой. 

— Слепой? — жадно переспросил незнакомец. 

— Да, сеньор. 

— И давно? 

— С рожденья. 

Хуан почувствовал, как его благодетель содрогнулся всем телом; они продолжали путь в молчании. Наконец незнакомец приостановился и спросил изменившимся голосом: 

— Как же вас звать? 

— Хуан. 

— Хуан?.. 

— Хуан Мартинес. 

— Вашего отца звали Мануэль? Он был капельмейстером третьего артиллерийского? 

— Да, сеньор, все так. 

Тут слепой ощутил крепкое объятие сильных рук и услышал дрожащий голос: 

— Боже правый, какой позор и какое счастье! Я — преступник, я — твой брат Сантьяго. 

Несколько минут братья стояли посреди улицы и плакали, обнявшись. Снег тихо падал им на плечи. 

Вдруг Сантьяго разомкнул объятия и принялся, энергично ругаясь, звать извозчика: 

— Коляску, коляску! Куда они, к черту, подевались?! Проклятье! Пойдем, Хуанильо, потерпи еще чуть-чуть, совсем капельку... Бог мой, ну куда они запропастились?! Ни одного не видать... Ну вот, кажется... Слава всевышнему! Черт, уехал! Еще один — этот уж мой... Эй, любезный, Кастельяна, десять; если поторопитесь, получите пять дуро. 

Он взял брата на руки, как ребенка, и усадил в коляску; потом сел сам. Извозчик стегнул лошадь, и коляска стремительно и бесшумно заскользила по снегу. Дорогой, не выпуская бедного слепца из объятий, Сантьяго вкратце поведал ему свою жизнь. Он был не на Кубе, а в Коста-Рике, где скопил порядочный капитал. Долгие годы пришлось провести в глухой асьенде, почти совсем отрезанной от внешнего мира. С торговыми судами, отправлявшимися в Англию, он послал три или четыре письма, но не получил ответа. Затем, думая со дня на день вернуться в Испанию, он прекратил наводить справки: хотел явиться неожиданно и обрадовать родных. Из-за женитьбы отъезд пришлось отложить. Но вот уже четыре месяца, как Сантьяго в Мадриде; по приходским спискам он узнал о смерти отца. О Хуане никто не мог сказать ничего определенного: одни уверяли, будто он тоже умер, другие — будто, дойдя до крайней нищеты, он бродит по белу свету и поет песни под гитару. Чего только не предпринимал Сантьяго, чтобы найти брата,— все тщетно. Наконец, провидение свело их. Сантьяго то смеялся, то плакал,— годы не изменили его: он был таким же искренним, великодушным, жизнерадостным, как и в детстве. 

Наконец коляска остановилась: из дома вышел слуга и открыл дверцу. Хуана почти внесли в дом. Внутри все излучало тепло, издавало неуловимый аромат довольства, присущий богатым жилищам; мягкий ковер обволакивал ступени. Сантьяго приказал — и двое слуг тотчас же сняли с Хуана промокшие насквозь лохмотья и облачили его в чистую и теплую одежду. В этот же самый кабинет, где пылал такой чудесный огонь, ему принесли еду: сначала — чашку бульона, чтобы восстановить силы, а затем еще несколько блюд, весьма легких, принимая во внимание слабость его желудка. Из погреба извлекли самое изысканное, самое выдержанное вино. Отдавая приказы слугам, устраивая все необходимое, Сантьяго не присел ни на минуту — то и дело он спрашивал в сильном волнении: 

— Ну, как теперь, Хуан? Тебе лучше? Выпьешь еще вина? Тебе тепло? Может, принести тебе что-нибудь еще? 

Хуан закончил еду, и оба посидели еще немного у камина. Сантьяго осведомился у слуги, легли ли хозяйка и дети. Услышав, что да, обратился к брату, светясь от ликования: 

— Ведь ты играешь на фортепьяно? 

— Да. 

— Давай напугаем моих. Пойдем в залу. Осуществляя свое намерение перебудить весь дом, 

он усадил слепого за инструмент, откинул крышку, чтобы звук был сильнее, осторожно растворил двери; „ причем ходил Он на цыпочках, разговаривал шепотом, исполнял тысячу забавных церемоний,— одним словом, готовил шутку с таким тщанием, что Хуан, следя за его действиями, не мог удержаться от смеха: 

— Ах, Сантьяго, ты все такой же! 

— Пора, Хуанильо, играй! Играй изо всех сил! Слепой заиграл воинственный марш. Погруженный 

в безмолвие особняк содрогнулся, как музыкальная шкатулка, которую привели в действие. Ноты наплывали одна на другую, но маршевый ритм звучал отчетливо. 

— Громче, Хуанильо, громче! — то и дело восклицал Сантьяго. И слепой как мог барабанил по клавишам. 

— Ага, вот и жена выглядывает из-за портьеры... Еще, Хуанильо, еще! Ах, бедная, выскочила в чем была... Ха-ха-ха, сделаю вид, что ее не вижу... Она, верно, думает, что я сошел с ума... ха-ха-ха! Еще, Хуанильо, еще! 

Хуан подчинился, но уже без особой охоты: ему хотелось скорей познакомиться со свояченицей и расцеловать племянников. 

— А вот и моя дочка Манолита, и тоже в рубашке... Все, хватит, вот и Пакито проснулся. Говорил же я, что они все переполошатся! Но так и простудиться недолго... Хватит, Хуан, довольно. 

Адский грохот прекратился. 

— Ну-ка, Адела, Манолита, Пакито, накиньте что-нибудь и возвращайтесь сюда — обнимите моего брата Хуана. Это Хуан, о котором я вам столько рассказывал — сегодня вечером я нашел его на улице: бедняга замерзал в снегу... Ну, одевайтесь, жикп! 

Очень скоро добрые домочадцы Сантьяго вернулись и обняли бедного слепца. У жены голос был нежный и мелодичный: Хуану казалось, будто он слышит голос пречистой. Слепой отметил, что она заплакала, когда Сантьяго начал рассказывать, где и каким образом нашел он брата. И тут же начала хлопотать: велела принести грелку и сама положила ее слепому под ноги, затем прикрыла ему колени пледом, а на голову надела бархатную шапочку. Дети вились вокруг кресла, лаская дядюшку и позволяя ему ласкать себя. Пока Хуан в немногих словах описывал свои несчастья, все слушали, затаив дыхание, затем дали волю чувствам. Сантьяго рвал на себе волосы, его супруга плакала, дети, потрясенные услышанным, твердили, сжимая руку слепого: 

— Ты теперь будешь хорошо кушать, правда, дядюшка? Ты не пойдешь больше на улицу без зонтика? Ты останешься с нами — я так хочу, и Манолита хочет, и папа, и мама. 

— А ты уступишь ему свою постель, Пакито? — вмешался Сантьяго, вдруг повеселев.