сумрак, а следовательно, абсолютную беспомощность, то горе и унижение простираются до предела, который нам едва ли дано различить. Хуан кочевал из одной захудалой гостиницы в другую, почти тотчас же изгоняемый отовсюду; отдав постирать рубашку, вынужден бывал забираться в постель; башмаки у него прохудились, брюки обтрепались снизу, неухоженные волосы и отросшая борода скрывали лицо. Сколько времени пришлось ему скитаться вот так по Мадриду, я не знаю. Однажды содержатель гостиницы, сердобольный, вернее, менее черствый, чем прочие, взялся выхлопотать ему место тапера в каком-нибудь кафе. Случилось одно, где его приняли, но уволили буквально тотчас же. Музыка Хуана не пришлась по вкусу завсегдатаем «Себады»: он не знал ни хот, ни пало, ни севильян 1, и во фламенко 2 не был силен, даже польки — и те не мог, вечера напролет играл он сонаты Бетховена и концерты Шопена. За десертом клиенты не попадали ложечками в такт и бывали крайне недовольны. 

И бедняга вновь принялся скитаться по самым зловонным задворкам столицы. Находились добрые люди, которые, случайно узнав о его положении, пытались как-то косвенно помочь ему,— косвенно, потому что Хуан содрогался при одной только мысли о милостыне. В какой-нибудь дешевой харчевне он съедал ровно столько, сколько нужно, чтобы не умереть с голоду, спал же рядом с нищими и преступниками, на чердаке, отведенном для этой цели, заплатив пятнадцать сёнтимо 3. Однажды во время сна у него украли брюки, оставив взамен другие — латаные-перелатаные, из хлопковой ткани. Это случилось в ноябре. 

В глубине души бедный Хуан никогда не расставался с мечтою о возвращении брата; теперь же, истерзанный нуждой, лелеял ее со страстью. Он продиктовал письмо в Гавану, однако конверт остался без адреса, которого слепой не знал; расспрашивал всех, кто мог встречать брата, но безрезультатно; и каждый день по нескольку часов на коленях молился о том, чтобы приехал Сантьяго и спас его. Только в эти часы бедняк и бывал счастлив. Скрывшись за выступом стены в укромном углу какой-нибудь уединенной церкви, вдыхая резкий 

1 Хота, пало, севильяна — испанские народные танцы. 

2 Фламенко — испанский исполнительный стиль в музыке. 

3 Сёнтимо — мелкая испанская монета. 

запах воска и сырости, вслушиваясь в потрескивание свечей и еле различимое бормотание прихожан, разбредшихся по всему храму, он замирал: безгрешная душа его покидала мир, который обошелся с ним так жестоко, и воспаряла к престолу всевышнего и его пречистой матери. Поклонение пресвятой деве с детства глубоко укоренилось в нем. Едва помня родную мать, он инстинктивно искал у матери божьей той нежной любви и заботы, какими только женщина может окружить ребенка; для нее сложил он несколько гимнов и молитв и никогда не засыпал без того, чтобы не поцеловать с благоговением ладанку Марии дель Кармен, которую носил на груди. 

И все же пришел день, когда и небо, и земля отступились от него. Выгнанный отовсюду, не имея ни куска хлеба, чтобьу заглушить голод, ни одежды, чтобы укрыться от холода, несчастный с ужасом осознал, что близка та минута, когда он протянет руку за подаянием. В душе у него поднялась буря. Боль и стыд боролись с нуждой, не желая уступать, а вечные сумерки, окружавшие слепого, делали это сражение еще более мучительным. Наконец, как и следовало ожидать, победил голод. Долго плакал Хуан, прося у бога сил вынести это испытание, и наконец решился воззвать к милосердию человеческому. Но, все еще стремясь по возможности скрыть свое падение, он решился петь на улицах только вечером, в темноте. У него был приятный голос, хорошо поставленный и гибкий; возникло только одно препятствие — не было аккомпанемента. В конце концов, другой бедняк, чуть побогаче Хуана, раздобыл ему старую, разбитую гитару. Слепой настроил ее как мог и, наплакавшись всласть, декабрьским вечером вышел на улицу. Сердце у него сильно билось, ноги дрожали. На одной из самых оживленных улиц он начал было петь, но не смог: от боли и стыда к горлу подступил ком. Прислонившись к стене, он немного переждал, собрался с духом и запел романс для тенора из первого акта «Фаворитки». Разумеется, он тут же привлек внимание прохожих: слепой, а поет не петенеру и не малагенью; * его обступили, некоторые вслух дивились мастерству, с которым он преодолевал трудности партитуры, и бросали монеты в шляпу, привязанную к локтю. Закончив романс, слепой принялся за арию из четвертого акта «Африканки». 

Петенера, малагенья — испанские народные напевы. 

Но вокруг него скопилось слишком много народу, и городские власти сочли, что это может привести к беспорядкам, ибо блюстители общественного спокойствия давно и твердо убеждены в том, что люди, собравшиеся на улице послушать слепого певца, обнаруживают подобным деянием опасные инстинкты мятежа и ниспровержения основ, то есть позицию, никоим образом не совместимую с существующими законами и угрожающую стабильности государства. Поэтому жандарм грубо ухватил Хуана за руку и прорычал: 

— Ну вот что: ступайте-ка немедля домой и нигде на улицах не останавливайтесь. 

— Но ведь я никому не мешаю. 

— Вы препятствуете движению. Проходите вперед, не задерживайтесь, если не хотите в участок. 

Рвение, с каким блюстители закона очищают город от слепых певцов, поистине согревает душу. И я считаю, вопреки тем, кто утверждает обратное, что, если бы защитники нашего покоя могли столь же безболезненно очистить наши улицы от воров и убийц, они исполнили бы это с величайшей радостью. 

Бедный Хуан пришел в свою трущобу расстроенный: его доброе сердце терзалось от того, что он нарушил, пусть даже и на короткое время, покой внутри державы и дал повод к вмешательству исполнительной власти. Выручки он насчитал пять реалов и одну медную монету. На следующий день он поел и заплатил за жалкий соломенный тюфяк в ночлежке. Вечером снова вышел и снова пел арии и романсы. Прохожие опять обступили его, и опять вмешался блюститель порядка: