— Кого это хоронят? 

И Селедонио с соответствующим жестом пренебрежительно отвечал: 

— Да так, никого, Пипа. 

— Пипа, того, что сгорел,— добавляли некоторые плутишки, которых приводил в восторг ужас, охватывавший всех даже после трагической гибели члена плутовской шайки. 

На кладбище Селедонио остался один на один с гробом в ожидании могильщика, который и не думал спешить к такому малозначительному покойнику. Служка поднял крышку гроба и, еще раз убедившись, что вокруг никого нет, плюнул на углы, находившиеся внутри 

Теперь, кроме меня, никто уже и не помнит Пипа... А Селедонио получил стипендию в семинарии. И скоро будет служить первую обедню. 

АРМАНДО ПАЛАСИО ВАЛЬДЕС 

ПТИЦА НА СНЕГУ 

Он родился слепым. Учили его музыке, единственному искусству, какое доступно незрячему, и он оказался способным учеником. Мать умерла через несколько лет после его рождения; отец, полковой капельмейстер,— год тому назад. Брат уехал в Америку и не давал о себе знать; однако доходили слухи, что он женат, имеет двоих прелестных детей и занимает видное положение. Отец, удрученный неблагодарностью сына, не желал, пока был жив, о нем слышать; слепой же все любил его. Он не мог забыть, что в детстве старший брат был ему опорой, защищал от мальчишек, вечно задиравших его, беспомощного. Сантьяго будил его по утрам: «Привет, Хуанито! Вставай, дружище, хватит спать!» Ласковый, теплый голос брата был для слепого дивной мелодией, с которой не сравнятся ни звуки фортепьяно, ни пение скрипичных струн. Разве могло очерстветь такое доброе сердце? Хуан не в силах был поверить этому и придумывал для брата разнообразные оправдания. То он винил почту, то ему казалось, что брат нарочно не пишет, пока не может выслать крупной суммы денег, то он думал, что Сантьяго готовит им сюрприз и в один прекрасный день объявится в скромной квартирке на антресолях со всеми своими миллионами. Но он не осмеливался делиться с отцом своими фантазиями. И только когда тот в ожесточении осыпал оставившего их сына горькими упреками, слепой робко вставлял: «Не отчаивайтесь, папенька, Сантьяго добрый; сердце говорит мне, что письмо придет на днях». 

Отец умер, не дождавшись письма. В то время, как священник шептал последние молитвы, бедный слепец судорожно сжимал отцовскую руку, будто силой пытался удержать его в этом мире. Когда в день похорон пришли вынести тело, Хуан не подпускал никого, вступив в ужасную, неистовую схватку с незваными гостями. Но в конце концов он остался один, и что это было за одиночество! Ни отца, ни матери, ни родных, ни друзей; даже солнце, вечный спутник всего живого, было от него скрыто. Два дня, как пойманный зверек, метался он по комнате, не показываясь никому на глаза и не прикасаясь к пище. Прислуге, к которой на помощь пришла сострадательная соседка, удалось помешать этому самоубийству. Он согласился есть, и стал проводить целые дни в молитвах и в игре на фортепьяно. 

Незадолго до смерти отец выхлопотал ему место органиста в одной из мадридских церквей, с жалованием три песеты в день. Этого, понятно, не хватало, чтобы держать собственную квартиру, даже самую непритязательную; так что две недели спустя Хуан распродал, разумеется, по дешевке, скромную обстановку своего жилища, рассчитал прислугу и перебрался в пансион за две песеты в день. Остававшаяся песета с лихвой покрывала прочие нужды. Несколько месяцев он выходил из дому только чтобы исполнить свои обязанности — в церковь и обратно. Он погрузился в такую глубокую, безнадежную печаль, что едва размыкал уста. Долгие часы просиживал он, сочиняя реквием по усопшему,— была договоренность, что приходской священник милостиво позволит исполнить его в церкви. И хотя мы не можем утверждать, что это творение было ему дороже света очей, ибо в них царила тьма, все-таки скажем, что оно было дороже ему и души, и жизни. 

Смена министерства произошла, когда реквием еще не был закончен. Нам неизвестно, кто пришел к власти— радикалы, консерваторы или конституционалисты, но пришел кто-то новый. Хуан узнал об этом поздно и себе на горе. Через несколько дней после вступления в должность новый кабинет посчитал, что органист Хуан представляет опасность для правопорядка: во время каждой мессы или канона он, грозно рокоча на низких регистрах, издевательски жужжа на высоких, составляет в стенах храма возмутительную оппозицию правящей партии. И поскольку устами одного из самых авторитетных своих членов новое министерство заявило, что «не потерпит давления откуда бы то ни было», оно незамедлительно и с оздоровляющей энергией приступило к увольнению Хуана, приискав ему заместителя, который в своих музыкальных манипуляциях выказывал более благонадежности и приверженности законам. Когда нашему слепцу объявили об отставке, он только удивился, в глубине души даже обрадовался, потому что у него появились новые свободные часы для реквиема. Всю тяжесть своего положения он ощутил лишь в конце месяца, когда хозяйка пришла за деньгами. Денег не было — ведь в церкви он уже не получал; чтобы заплатить за пансион, пришлось заложить отцовские часы. Сделав это, он совершенно успокоился и вновь принялся за работу, нимало не заботясь о будущем. Но хозяйка вновь пришла за деньгами, и вновь пришлось посягнуть на скуднейшее родительское наследство — на этот раз он снес в заклад бриллиантовое кольцо. Наконец уже нечего стало закладывать. Из жалости к бедному слепому какое-то время, всего несколько дней, его еще держали, а затем выгнали на улицу, притом ставя себе в заслугу, что отдали баул с одеждой,— а могли бы ведь оставить себе в счет тех нескольких реалов, которые слепой оставался должен. 

Он подыскал новый пансион, но уже не мог взять внаем фортепьяно. Бесконечная печаль охватила его: теперь ему не завершить реквиема. Какое-то время он посещал дом одного знакомого лавочника и там урывками играл. Однако очень скоро Хуан заметил, что с каждым разом его принимают все менее и менее любезно, и перестал ходить. 

Вскоре его выставили и из нового пансиона — и на этот раз забрали баул в качестве залога. И тут наступили времена такой жалкой, такой беспросветной нищеты, такого скудного, убогого существования, что мало кто в состоянии дать себе полный отчет в тех страданиях, в тех смертных муках, какие выпали на долю слепого. Вне всякого сомнения, тяжело жить на свете без друзей, без платья, без денег, но если прибавить к этому вечный