1 «Похороны сардины» — старинный испанский шуточный обряд в конце карнавальных праздников. 

2 Тонино мертв (искаж ит ) 

уже просачивался ранний утренний свет. Масляные и керосиновые лампы погасали. Все происходящее освещалось зловещим розоватым сиянием факелов, которые возчики зажгли для придания похоронам еще большей торжественности. Ужасающую грусть навевали бледные лучики утреннего света, которые проникали в помещение и смешивались с едким дымом дрожащего пламени факелов. Среди дикого шума и адской суматохи раздавался хриплый, осевший голос Пистаньины. Плечом девочка поддерживала пьяного отца. Слепой страшно бранился оттого, что куда-то отбросил свою гитару, а Пистаньина все плакала и кричала: 

— Ведь дом подожжете! Пипа сгорит, смотрите, искры от факелов падают прямо на него... 

Никто ее не/слушал, никто не думал об опасности. Пипа лежал ня полу, бледный как мертвец, да и в самом деле чуть живой — он был в глубоком обмороке. Вообще физически слабый, мальчик просто не выдержал, с одной стороны, усталости, а с другой — столь обильных возлияний и адского шума. Вскоре его подняли на щит, или, попросту говоря, положили на крышку, прикрывавшую бочку. Он лежал, распластавшись на спине, а под ним бочка с легко воспламеняющейся жидкостью, даже не знаю с какой. 

Эта бочка больше ничем не была прикрыта. Только щитом, на котором без чувств лежал Пипа. 

Маленький кучер тринадцати лет, Чирипа, закричал: 

— Пипа вовсе не мертв, он просто пьян!.. 

— Надо его облить! Облить надо, чтоб он воскрес! — пришло в голову кому-то. 

Ретрета и Ронкера, которая хотя и не принадлежала к этой компании, но присутствовала на празднике, окунули славного Пипа в бочку со страшной жидкостью, в ванну, которой суждено было стать склепом. Никто ничего не соображал. Одна Пистаньина, которая еле сдерживала злого, пьяного отца, понимала, что происходит. Девочка кричала: 

— Сгорит Пипа, сгорит!.. 

Никто не обращал внимания, а дьявольский танец становился все ужасней и ужасней. Одни падали без чувств, а другие просто не могли подняться на ноги. Некоторые похотливые парочки скрывались по углам, дабы удовлетворить свои страсти. Никто уже и не помнил о существовании Пипа. Один из факелов, очень плохо закрепленный на стене, вот-вот, казалось, свалится в роковую ванну, а капли горящей смолы падали сверху и гасли совсем близко от краев бочки. 

Наш плутишка, погруженный в неожиданную для него ванну, немного очнулся и безуспешно пытался выбраться из бочки. И делал он это только потому, что почувствовал ужасное унижение, оказавшись совсем мокрым, но вовсе не видел нависшей над ним опасности. С каждой каплей горящей смолы, падавшей на края бочки, да и внутрь тоже, подбиралась к мальчику смерть. 

— Загорается Пипа, загорается! — закричала Пистаньина. 

Почти все факелы уже погасли, и дым заполнил небольшую таверну. В сплошном мраке ничего нельзя было разглядеть. Светлые лучи зари, еле проникавшие в помещение, придавали еще больший ужас этой страшной картине. Словно яркие звездочки, блестели искры от пылавшего над головой Пипа факела. На скамье против бочки горько плакала Пистаньина. 

Вскоре все эти несчастные люди должны были погибнуть, они задохнутся, если их никто не предупредит об опасности. 

И предупреждение не заставило себя долго ждать. Пистаньина увидела, как звездочка, блиставшая среди облаков дыма, быстро падает прямо в бочку... Девочка громко закричала... но никто не услышал, даже она сама... 

После пожара все остались живы, или, скажем так, уцелели. Все, кроме того, кто задыхался и тонул в бочке. 

VII 

— Это же кусок угля! 

— Весь целиком кусок угля! 

— Вот чего мы стоим! 

— Никто его и опознать не может! 

— Так лица ведь не осталось... 

— Это же кусок угля! 

— А еще кто-нибудь погиб? 

— Говорят, Ронкера... 

— Как бы не так! У Ронкеры сгорела только туфля... которую она оставила на столе, вообразив, что это стакан с водкой!.. 

Эта шутка всех рассмешила. 

Шутником оказался Селедонио, а вокруг стояли старухи, которые собирают подаяние у входа в церковь Санта-Мария. Сцена разыгрывалась на том самом месте, где накануне Пипа в своеобразной битве одержал победу над Селедонио. 

Теперь Селедонио уже не боялся, потому что Пипа уместился в маленьком детском гробике, который как наивысшую милость предоставляет приход. И нечего было бояться, что он вдруг зашевелится, ибо Пипа превратился в уголь, весь целиком в кусок угля, как сказала Марипухитос. 

Гнусная ведьма с нескрываемой радостью разглядывала бесформенную черную массу, которая осталась от Пипа. В полной тишине она наслаждалась местью за бесчисленные 1палости, совершенные мальчишкой. Она протянула руку и, осмелев, дотронулась до трупа. Скрюченными пальцами она достала из гроба пепел от какой-то тряпки, склонила отвратительное лицо к мертвому, вновь пощупала пальцами остатки обгоревшего савана и тихим голосом произнесла то, что может для богобоязненных душ стать моралью моего рассказа: 

— Вот тебе и плут! Бог по справедливости наказал его... Он украл у святого саван... теперь саваном ему самому стало похищенное... Вот саван, украденный здесь, в церкви! 

Все старухи закивали, соглашаясь с тем, что случившееся и в самом деле является провидением божьим. 

На этом кончились траурные речи, и процессия направилась к кладбищу. 

Приход, кроме детского гробика — четыре кое-как сколоченные досочки,— не оказал Пипа никаких других почестей. 

В одеянии монаха Селедонио возглавлял процессию. 

Чирипа, Пижуета и еще двое мальчишек несли гроб. Время от времени они ставили его на землю и, бранясь, начинали спорить: кому тяжелее нести — тем, что впереди, или тем, что позади. Им просто нравилось переругиваться, потому что на самом деле Пипа весил очень мало. 

По похоронам Пипа можно было судить о его популярности — за гробом шли все городские бродяги и плуты. 

Прохожие, увидев беспорядочную толпу, бесцере- 

монно и шумно следующую за гробом товарища, спра-ивали: