нашел дверь, прошмыгнул на цыпочках через порог и, как только оказался на улице, кинулся бежать, словно каторжник, которому устроили побег. Вот когда он мог кому-нибудь, у кого от страха глаза велики, показаться удравшим с кладбища покойником, который теперь, в карнавальную ночь, грешником возвращается в ад. 

С триумфом было встречено появление Пипа в таверне «Ла-Теберга». Там поднялся дикий рев ликования. Наряд покойника как нельзя лучше соответствовал вкусу возниц, которые в тот момент, когда он вошел, братались между собой, забыв о принадлежности к тому или иному профессиональному клану. Пипа чуть ли не прослезился, когда увидел, как обнимаются и вместе дружно поют кучера почтовых карет и возницы дилижансов. 

Сам благоразумный Нестор не мог бы с большим наслаждением наблюдать, как обнимаются Агамемнон с Ахиллом !. 

Герои Пипа находились здесь, в таверне. Всю жизнь он мечтал стать кучером. И воображал, что для того, чтобы стать своим в клане странствующих рыцарей, вполне достаточно его скверных привычек и поверхностных знаний. Кучер должен уметь курить огромные дешевые сигары и научиться выпивать залпом большую кружку вина. Пипа с этого и начинал, придерживаясь принципа настоящего мужчины, который умеет ждать. «РезИпа 1еп1е» 2,— думал Пипа, естественно, не по-латыни. Кроме того, он надеялся, что в один прекрасный день его личные достоинства и нужные связи помогут ему стать кучером. Пока же, дабы постичь профессию, вполне довольствовался курсом ученичества. Он в совершенстве бранился, курил и делал вид, что зловреден и склонен к плотским наслаждениям, был груб, что, в общем-то, не соответствовало его натуре, но прекрасно отражало все, чем отличались его герои — кучера. Поначалу водка вызывала у него отвращение, но надо было это преодолеть. Постепенно он привык к водке, а к тому времени, когда почувствовал, что внутренности 

1 Нестор, Агамемнон, Ахилл — герои древнегреческих мифов; Агамемнон и Ахилл считались заклятыми врагами. 

2 Тише едешь — дальше будешь (лат.). 

от нее огнем горят, водка уже стала ему просто необходима. 

В таверне все кучера без различия категории и звания были пьяны. Когда кончился ужин, начались бесконечные возлияния, и участники попойки уже не держались на ногах. Пипа в таверне ждали, и, как только он вошел, дверь плотно закрыли. Шум поднялся невообразимый. Пипа завертелся в танце с Ретретой, одной из порочнейших женщин. Едва кончился первый танец с кастаньетами, она могучими руками обхватила мальчишку, зацеловала все лицо и щедро одарила возбуждающими жестами из своего циничного репертуара любви на продажу. Надо было видеть, с какой радостью воспринял весь этот сброд представление, устроенное «влюбленной» )Ретретой! Пипа чуть не затошнило от этих отвратительных объятий и мерзких поцелуев, хотя он и был благодарен за оказанное ему столь высокое почтение, к которому вовсе не привык. И тут он вспомнил, как несколькими часами ранее сидел на полу возле Хулии. Кроме того, в таверне находилась Пистаньина. Сидя возле слепца, беспрерывно игравшего на гитаре, она во весь голос пела народные куплеты, почти все сплошь непристойного содержания. Да и пением этот хрип уже трудно было назвать. Голос ее стал сиплым, безмерно усталым, а эти бездушные, лютые звери заставляли ее петь и петь, казалось, до тех пор, пока она не упадет замертво. Когда куплет начинался красивыми, грустными, наивными словами, всеобщий неодобрительный гул прерывал пение, а Пистаньина не понимала почему. По жестам собравшихся она догадывалась, что они требуют неприличных куплетов. 

«Холодно, мне холодно»,— Сказала Пепа жениху. Прижал ее к груди он, А Пепа тотчас умерла,— 

запела девочка, но все громко закричали: 

— Хватит! Хватит! Другое давай!.. Теперь Пистаньина начала так: 

Хотела бы спать... 

— Вот так! Это дело! Начинай, начинай... Вокруг витало всеобщее опьянение. Казалось, сам 

воздух напоен спиртом. Пистаньина, единственный трез- 

вый человек, когда зажигали спички, боялась, что все загорится и взлетит на воздух. 

Пипа, обезумев от радости, что находится среди своих, уверился в том, что достиг наконец всего, чего ему хотелось. А все из-за прекрасной выдумки — ведь он сам соорудил себе костюм призрака,— и еще потому, что попал в самое лучшее в этом мире общество, в общество кучеров. Благодарности ради он сделал все возможное и невозможное, чтобы как можно лучше показать себя — был бесстыжим и циничным, совершенно позабыв о несчастном сиротке-ангеле, таившемся в глубине его души. Ему казалось, что и Пистаньине нравятся это исступленное выражение непристойных чувств и всепобеждающее бесстыдство. Наш плутишка так хорошо показал себя и столько времени всех развлекал, что собравшиеся решили — с тем неповторимым единством, что свойственно приподнятому энтузиазму на сборищах пьянчуг, или, скажем просто, пьяному энтузиазму,— решили, повторяю, закончить праздник апофеозом Пипа. Предваряя события, они договорились отметить «похороны сардины» 1 погребением Пипа. В свою очередь, он обещал не сопротивляться и помогать свершению этой церемонии. При этом, конечно, никто не вспомнил о ставших достоянием истории несчастных случаях, не раз происходивших при свершении подобных экцентричных затей. Оригинальность замысла окончательно опьянила их, хотя больше уж было некуда. Отказаться от такого веселого завершения праздника они никак не могли, скорее все как один упали бы замертво. 

Пипа, закончив головокружительный танец с Ретре-той, от усталости повалился на пол. Да так и застыл, как покойник. Дружки пытались расшевелить его, но наш плутишка доказал, что в совершенстве овладел искусством притворяться мертвым. «Тошпо е топйо!» 2 — сказал один из парней, который запомнил, как однажды в цирке так говорил клоун. Удачная фраза была поддержана всеобщим дурацким хохотом. «Е топйо! Мо-ги!о!» — кричали все; мужчины и женщины, спотыкаясь и толкаясь, лихо отплясывали вокруг Пипа, покрытого саваном. Сквозь дверные и оконные щели в помещение