— Пипа,— ответил плутишка, уже успев положить руку на коробку с конфетами, которые, раз условие выполнено, посчитал своими. 

В случае если бы его имя возбудило у присутствующих негодование, Пипа собирался достойно удалиться, прихватив коробку, которая, если уговор есть уговор, по праву принадлежала ему. 

Но имя Пипа произвело самое благоприятное впечатление. Девочка слышала и о нем, и о его ужасных подвигах. Некоторые ее подружки со страхом произносили это имя. «Пипа» звучало для них примерно так же, как для взрослых Сид \ Ахиллес2, Байярд3. А все оттого, что отличить хорошее от плохого в том, что касается подвигов, дети не умеют, да подчас и взрослые не способны это сделать. Известно ведь, что Наполеона некоторые считают более выдающейся личностью, чем святой Франциск Ассизский 4. 

В глазах Ирены призрак неизмеримо вырос и достиг гигантских размеров. Почтение, которое она питала к нему, также возросло, а с ним и уступчивость, которую изображала маркиза — верная раба своей дочери. 

Разговор мало-помалу оживлялся. И хотя Пипа все еще до конца не отошел от разыгрываемой роли сверхъестественного существа, он вел себя вполне достойно, был словоохотлив и съел немало сладостей, а также 

'Сид Кампеадор (наст, имя Родриго Диас де Вивар; ок. 1043— 1099) — легендарный испанский воин, воспетый в многочисленных литературных произведениях. 

Ахиллес — один из героев Троянской войны, имя которого стало символом храбрости. 

3 Байярд (наст, имя Пьер дю Террайль; 1470—1524) — французский рыцарь, славившийся своей отвагой и благородством и получивший прозвище Рыцарь без страха и упрека. 

4 Франциск Ассизский (1182—1226) — основатель ордена францисканцев; основой его учения было всеобщее братство. 

попробовал изумительные ликеры, о существовании коЩр торых и не подозревал. 

Ирена даже отважилась взять призрака за руку Вдова, маркиза де Ихар, хотела, чтобы Пипа снял маску, но ни девочка, ни призрак не соглашались. Для девочки с таким живым воображением самым большим наслаждением, которое только можно себе представить, было иметь почти что в полном подчинении это существо, вызывавшее у всех такой необычайный ужас, иметь прирученным дикого зверя. 

— Я хочу, чтобы Пипа остался у нас на бал,— сказала Ирена таким непререкаемым тоном, каким говорят люди, хорошо знающие, что их желания являются законом. 

Пипа с удовольствием принял это предложение. Он был готов на все, а уж что касается бессонной ночи, то для него такое было давно укоренившейся привычкой. 

Сколько бы мне ни хотелось, чтобы мой герой был тоньше и воспитанней, чем многие персонажи, воспетые создателем образа Чарлза Грандисона 1 или самим Октаном Фейе 2, не могу, не солгав, утверждать, что Пипа, согласуясь с моим желанием, был на высоте, когда ел и пил. Что правда, то правда — он выказал себя настоящим невеждой. 

Конечно, Пипа не удовлетворился одним лишь съеденным. Ему захотелось сделать, как пишет Самань-его 3, еще и запасы на зиму. Он насыпал парижских конфет в карманы широкой одежды, отобранной у Селе-донио, и даже в брюки пытался запрятать сладости, но так как вместо карманов были только дырки для проветривания, все сладости оказались на ковре вокруг ног Пипа. Кого другого эдакое могло бы сильно смутить, но не Пипа — он все подобрал и разложил, как сумел, там, где нашлось место в надетых на нем тряпках. 

«Что ж это такое — бал? — думал Пипа.— Ну да ладно, посмотрим». 

Он был слегка пьян, и для него уже не существовало никакого классового различия и каких бы то ни было условностей. Поэтому он, ни у кого не спрашивая разре- 

1 Речь идет об английском писателе С. Ричардсоне (1689—1761), авторе романа «История сэра Чарлза Грандисона», в котором выведен идеальный образ положительного героя. 

2 Октав Фейе (1821 —1890) —французский писатель. 

3 Саманьего Феликс Мария (1745—1801) — испанский священник и писатель. 

шения, развалился в кресле, наслаждаясь прелестями жизни, оказавшимися доступными ему как покойнику, а также не сравнимым ни с чем преклонением прелестной девочки. 

Настал час, когда Ирена должна была переодеться в бальное платье. Оно было сшито по всем канонам — с длинным шлейфом и глубоким вырезом, а к нему еще и перчатки не менее чем на десяти кнопках. 

Сначала Ирена раскапризничалась и потребовала — желание, вполне совместимое с положением хозяйки в доме,— чтобы платье заменили таким же саваном, как у Пипа. Хулия, конечно, воспротивилась, Ирена настаивала, и лишь Пипа своим авторитетом необыкновенного существа смог все это прекратить. 

— Ну и дурочка! Ты думаешь, такой костюм можно купить? Вот^домри, тогда и получишь такой! У-у-ух! У-у-ух! 

— Ладно, но пусть Пипа посмотрит, как я одеваюсь,— успокоившись, потребовала девочка. 

— Это же неприлично! — воскликнула по-английски гувернантка, явившаяся, чтобы сопроводить Ирену в ее будуар. 

Пипа не знал английского языка и не понял, какие доводы привела гувернантка против столь справедливого требования. 

В конце концов восторжествовало целомудрие, и Пипа на какое-то время остался один в голубой комнате, освещенной светом, очень похожим на лунный, но более ярким. Свет исходил из-под самого потолка от высоко подвешенной лампы, совсем как в церкви Санта-Мария. 

Оставшись один, Пипа без всякого стыда решил удовлетворить свое безмерное любопытство и стал оглаживать руками мебель, неловко щупать стоявшие на полочках и круглых столиках всевозможные фарфоровые украшения, рискуя что-нибудь разбить. 

Самое большое впечатление произвел на него шкаф с зеркалом, в котором он увидел поразившее его отражение образа сверхъестественного Пипа, который он сам и создал, подобрав себе столь странное одеяние. 

Пипа не отрывал взгляда от своего изображения во весь рост. И только тут он до конца уверился в том, как достойно и величественно выглядел, когда появился в этом дворце. Глядя на себя, он полностью утвердился в том, что и в самом деле является призраком. Безусловно, Ирена имела основания отнестись к нему с таким 

почтением. Он почувствовал свое исключительное величие. Приблизившись к зеркалу, он только что носом не влез в него, но языком все же лизнул стекло. Хотя это и недостойно героя, да и просто любого человека, а тем более привидения, Пипа и вправду лизал и облизывал зеркало, пытаясь тем самым несколько освежить язык, который от выпитых ликеров стал совсем сухим.