Это была, как сказал бы Эчегарай * или любой его подражатель, прелестная небольшая комната, в стенах которой Пипа оказался уеПв поНз 2. Ему показалось, что он попал прямо на небеса, потому что все здесь было голубым и везде стояли совершенно не известные ему прекрасные предметы. Еще более сильное впечатление произвел теплый, ароматный воздух, царивший там, воздух, который и во сне не мог присниться Пипа. Какое вокруг приятное тепло, как щекочет ноздри аромат, как отдыхают глаза! Каким изумительным оказалось это помещение, где, едва войдя, несчастный плутишка почувствовал, как расслабилось его вечно скованное худое тельце! Вовсе не ощущать холода, ничуть! А что за наслаждение ступать по мягкому полу! Такой роскоши Пипа и представить себе не мог. В комнате стояла похожая на скамьи или стулья мебель, отделанная тиснением, на которую, вероятно, можно было сесть. Если бы привидения имели право садиться, то Пипа почувствовал бы неизъяснимую усладу от прикосновения к мягкому, удобному сиденью. 

Наверняка это был дом доброго бога. Ирена, чаровница этого дворца, сидя на коленях у Хулии, пристально следила за вошедшим и при первых же признаках опасности готова была с головой укрыться в широких складках материнской юбки. А ему казалось, что он на небесах, и эта девочка, должно быть, одна из тех бедных детей, которые на земле никогда не пробовали сладостей, но вот после смерти добрый бог, бог отец, призвал ее к себе и всласть угощает конфетами. Благодаря своей беспримерной отваге Пипа вошел в голубую ком- 

1 Эчегарай Хосе (1832—1916) — испанский драматург. 

2 Хочешь не хочешь (лат.). 

нату, словно переступивший врата ада Телемак г, вошел живой, лишь одетый в саван покойника. Но сам он уже почти уверился, что является настоящим привидением. 

— Входи, маска, входи,— сказала Хулия.— Ирена не боится тебя, заходи. 

— У-у-ух! — откликнулся Пипа, отмечая таким образом свое явление в большой мир. 

Он вошел все той же походкой сверхъестественного существа, которая, безусловно, закрепляла его авторитет. Пипа был уверен, что если бы он был узнан, то слуги пинками вытолкали бы его из дворца. Он прекрасно знал, как ему должно относиться к своей популярности 

Когда Пипа оказался в двух шагах от приведших его в восторг матери и дочери, он почувствовал в сердце такую нежность, какая уж вовсе не может быть свойственна воскресшему из мертвых. Ему вспомнились руки матери, которая когда-то в детстве ласкала его и рассказывала о небесных сладостях. Но его мать не была такой красивой, как эта женщина. Если бы Пипа был верующим, ему бы взбрело в голову, что вот это и есть мать Иисуса Христа. Но несчастный плутишка был научен вольнодумству преждевременными уроками жизни. И никто не посеял в его мечтательной душе чудесных мифологических иллюзий, которые порой придают человеку силы, дабы суметь выстоять пред невзгодами на жизненном пути. О мифологии у него были свои понятия, опиравшиеся на рассказы матери о кондитерском возмещении жизненных неурядиц на небесах. 

— Как тебя зовут? — спросила Хулия, протянув тонкую белую руку пораженному привидению. 

— У-у-ух! — опять взвыл Пипа, который ни за что не хотел, чтобы его принимали за какую-то мелкую сошку. 

— Его зовут маска,— осмелилась произнести Ирена, которая начинала доверять ему. 

Девочка, видя, что ряженый до сих пор еще не принялся пожирать ее, подумала, что маски вообще не едят детей, и в конце концов пришла к мысли, что это, может быть, большая заводная кукла, которая сама передвигается, разговаривает и служит развлечением для детей. Она даже вообразила, что Пипа стоит очень 

1 Телемак — сын Одиссея и Пенелопы, прошедший сквозь множество испытаний и совершивший немало подвигов. 

много денег и является сюрпризом, приготовленным ей матерью. 

— Пусть он сядет,— добавила чаровница дворца, еще немного страшась, но повелительным тоном по отношению к матери и глядя на заводную куклу с опаской и суеверным почтением. 

— Ну пусть он сядет! Пусть сядет! 

Девочке хотелось увидеть, как действует механизм куклы: если сможет согнуть колени, то прелесть ее неизмеримо возрастет. 

Вот уж нет! Пипа можно было сломать, но не согнуть! «Привидения не садятся»,— чуть было не произнес он, но любое объяснение посчитал недостойным в своем положении и вместо ответа промолчал. 

— У тебя что — нет языка? — спросила Хулия. 

— У-у-ух! — взвыл Пипа и наполовину высунул язык через мокрое отверстие в бумажной маске. 

Ирена была в восторге. Пипа оказался самой прекрасной игрушкой за всю ее жизнь. 

Больших усилий стоило вдове удовлетворить желание дочери, которая настаивала, чтобы Пипа заговорил, ибо это казалось ей уж совсем невероятным. Но щедрое подношение и скалу подточить может. Хулия поставила на стол сладости, фрукты и другие лакомства. Такое Пипа раньше видел только за стеклами витрин кондитерской, когда в рождественскую ночь нищие дети мысленно устраивают себе пиршество. В витринах лежат груды всевозможных лакомств и большие баранки, а дети, стоя босиком на грязной улице и крепко прижав рты к холодному стеклу, задают друг другу каверзные вопросы: 

— А что бы ты съел? 

— Вон ту серебряную рыбку со стеклянными глазами. 

— А засахаренный миндаль любишь? 

— Ага, а ты? 

— Тоже. 

— Ну вот и смотри... 

Пипа хорошо помнил, как не раз после такого воображаемого угощения он отходил в сторону, чтобы сквозь зубы выплюнуть всю скопившуюся во рту слюну. И вот теперь без всякого стекла, так, что он мог достать рукой, прямо перед ним высились горы невероятных лакомств, которые он обожал. Он мог все это съесть, но с одним условием — должен заговорить. 

— Если скажешь нам, как тебя зовут, можешь есть все, что захочешь. Правильно, моя хорошая? 

— Да, а что не съешь — заберешь,— добавила Ирена, подстрекая его. 

— Я призрак! — воскликнул Пипа, изменив голос как только мог. 

Хулия еле сдержалась от смеха, дабы не развеять чары, охватившие Ирену. 

— Но как же тебя зовут, призрак?