Весь храм заполнялся колокольным звоном. Какая это была радость для нашего плутишки! Он никак не мог уразуметь, почему в такой день даже все озорники допускаются в церковь. Не мог найти он объяснения и тому, почему в течение всего года так безумствуют служки, настойчиво изгоняя его и бродячих собак из дома божьего, и почему в пасхальный день ему и остальным плутам дозволяется нарушать величественную церковную тишину таким громким колокольным звоном. «Это, наверное, потому,— думал Пипа,— что добрый бог, веселый бог, тот, у которого на небесах полно конфет, победил унылого бога, сердитого, темного, во все остальные дни находящегося здесь». Будь что будет, Пипа еще сильнее размахивал колокольчиком и мог бы так продолжать до самой старости. Случись любой переворот, он бы стал бить в набат и поджег бы храм бога унылого во имя бога веселого, неугомонного, доброго, раздающего беднякам сладости. 

Было еще нечто, олицетворявшее сострадательного, доброго бога,— это была музыка. В звуках гитары, в жалостливом, хриплом голосе слепца с Эстремадурской улицы и в пении девочки, сопровождавшей его, Пипа улавливал чудесную мелодию, должно быть, исходившую из уст самого бога, о котором когда-то рассказывала ему мать. В особенности мелодия эта слышалась в пении девочки и в волшебных, спокойных звуках гитары. Немало часов в грустные, мрачные, дождливые дни провел Пипа на ногах, наслаждаясь непередаваемой гармонией стонущей гитары и напоминавшего звуки флейты дрожащего и проникновенного голосочка Пистаньины. Обычно он стоял, засунув руки в дырки на штанах, там, где полагалось быть карманам, в кепке без козырька, сдвинутой на затылок, а мимо равнодушно проходили люди, не поворачивая головы в сторону сеньора Пабло и его дочери. Каким серьезным становился Пипа, вслушиваясь в эту музыку! Он начисто забывал о своих шалостях, злых шутках и роли публичного шута, которую обычно исполнял, как бы заключив контракт на это с целым городом. Он отправлялся слушать Пистаньину точно так, как Трибуле 1 на свидание с дочерью. Тут уж металлические язычки колокольчиков замолкали и звенели лишь бубенчики шута, отдаваясь в груди ударами его собственного сердца. В Пистаньине и слепом Пабло, когда они пели под аккомпанемент гитары, видел Пипа воплощение доброго бога,) но не победителя, а побежденного — слабого и грустного. До глубины души трогали звуки этих песен, а их монотонный ритм, медленный и нежный, был как убаюкивающая колыбельная песня над той колыбелью, из которой вечная нищета так рано выкинула Пипа навстречу жизненным невзгодам. 

III 

Итак, чтобы вкратце рассказать, во что веровал Пипа, мы оставили его в то торжественное мгновение, когда он собирался напасть на храм божий, охраняемый ведьмой Марипухитос и служкой, а лучше сказать — мошенником Селедонио. Последний, крепко вцепившись в решетку, буквально изрыгал на Пипа всю пакость, что накопил в своем организме. Мальчишка, стоя на улице, ужасно страдал от такого унижения и надеялся на скорую страшную месть. А Марипухитос в это время сильно колотила костылями по паперти, заведомо зная, что ее кара Пипа не настигнет. 

Оглянувшись вокруг, Пипа увидел, что площадь совершенно пуста. Шел снег, начинало смеркаться. Он, как Юлий Цезарь, был очень скор в осуществлении своих хитроумных планов и, понимая, что время летит быстро, низко опустил голову, как бык во время корри- 

1 Трибуле — персонаж пьесы В. Гюго (1802—1885) «Король забавляется» (1832), королевский шут, мстящий за поруганную честь дочери; на этот сюжет написана опера Дж. Верди «Риголетто». 

ды, и кинулся в атаку. Пипа взлетел по ступенькам, вытянул руку вперед, схватил служку за сутану ярко-красного цвета и с силой отпихнул его со святого места. Тот так и покатился из церкви по священному полу. Пипа, как разъяренный зверь, набросился на него и, будто мстя за вечно достававшиеся ему обиды, стал пинать служку ногами, бить кулаками и, уж совсем разозлившись, вцепился в него зубами. 

Служка очень скоро перестал сопротивляться, он лежал почти бездыханный. Тогда Пипа осмелился снять с него атрибуты служителя культа, как сумел, надел их на себя, спрятал на груди маску и вошел в церковь. У входа ему хватило лишь одного пинка, чтобы отделаться от слабого сопротивления скрюченной Марипу-хитос. 

В храме было почти совсем темно. Несколько лампад в разных местах еле светили, отбрасывая качающиеся тени. Казалось, в церкви никого нет. Пипа боязливо направился по левому проходу мимо молелен. И в первой, и во второй было пусто. Дойдя до черного Христа — так в народе называли стоявшее на алтаре распятие в натуральную величину,— Пипа остановился. Сюда он и шел. По обе стороны распятия, подвешенные к деревянному позолоченному и богато украшенному растительным орнаментом ретабло \ находились многочисленные подношения прихожан: руки, ноги и головки ангелочков, вылепленные из желтого воска, костыли и другие образчики нищеты и бедности. Кроме того, там же висели саваны из грубой черной ткани с белой каймой.