Настоящим же венцом на здании его репутации служила огромная книга, где, хотя это и может показаться совершенно неправдоподобным, каждый, кто умеет читать, мог увидеть, буква за буквой, напечатанным полностью имя Дотора — Бенито Гутьеррес. В этой книге было в сноске сказано буквально следующее: «Этот прекрасный письменный памятник, о котором идет речь в тексте, мы нашли, перебирая старые бумаги в лавке дона Бенито Гутьерреса — торговца книгами. Он ревностный скупщик всевозможных книг и бумаг, попадающих ему в руки». 

Пипа все это знал и не сомневался в подлинной учености дона Бенито, но все равно считал его законченным болваном. Быть дураком и в то же время очень начитанным — в этом наш коварный плутишка не находил никакой несовместимости. Бесконечное чтение не способствовало освобождению Дотора ни от нищеты, ни от его супруги Софии — бедствия еще более бедственного, чем сама нищета. Для Пипа ученость Дотора выглядела чем-то абстрактным, хотя он ни так и ни как-нибудь иначе назвать это не мог. Осмелюсь утверждать, что многое, о чем думал Пипа, он вообще выразить словом не умел, ибо не знал, какие слова в нашем языке соответствуют его мыслям. Ему для суждения и приговора, что бы там ни говорили известные психологи, слова вовсе не были нужны. 

Дотор заметил присутствие Пипа только тогда, когда тот оповестил об этом, наступив на пораженную подагрой ногу. 

— Будь ты проклят! — закричал Мерлин 1 с Эстре-мадурской улицы. 

— Простите, и разрази меня гром, если я это нарочно,— ответил мошенник, в знак раскаяния утирая нос рукавом. 

— Что ты здесь ищешь, паршивец? 

— Сеньору Софию. Разве ее нет? — И тут он вспо- 

1 Мерлин — легендарный персонаж рыцарских романов бретонского цикла. 

мнил об одетых на нем нижних юбках, которые могли его выдать. 

Но где там! Сеньор Бенито был слишком учен, чтоб увидеть какие-то юбки. 

— Нет, сеньор, нет ее дома. Что дальше? 

— Ну, раз ее нет, так, видать, это она стирает на реке. Послушайте, Дотор, а как по-латыни будет «стирать»? 

— Что?.. Стирать, стирать... глагол... По-латыни? Так, на латинском будет... Слушай! А в чем дело, что она стирает на реке? Эй, что ты там трогаешь? Оставь книгу, паршивец, или я разобью тебе голову вот этим... 

— Сеньор Бенито, это медицинская книга, верно? 

— Да, сеньор, медицинская, я уже половину прочитал. 

— Ну так и^сть, сеньор, она там стирает и болтает, болтает... Как/сказать по-французски «карабинер»? Ведь болтал с сеньорой Софией карабинер, а вообще-то, разве в праздничный день стирают?.. Ой, как красиво, Дотор! Это череп, да? 

— Да, Пипа, да, череп умершего человека... Да что ты там понимаешь! 

— Очень красиво нарисовано, сеньор Бенито, отдайте мне, а? 

— Ну-ка, отойди оттуда. Говоришь, карабинер?! 

— Да, сеньор, карабинер. 

Про всевозможные хитрости на этом свете, и в особенности про женское лукавство, Пипа знал куда больше, чем обычно знают мальчишки его возраста. Так как никогда никто не обращал на него внимания, он сам бывал свидетелем, а иногда и участником многих непотребных дел. Такие дела в жизни можно часто наблюдать, но почти что никогда не попадают они на страницы книг и тем паче никто о них не рассказывает. Пипа знал, что сеньора София была горячей сторонницей протекционизма и устойчивых доходов, в частности доходов от корпуса карабинеров. Знал также плутишка, что сеньор Бенито, хотя и ученый человек, но очень ревнив. Конечно, Пипа не понимал, что такое ревность, но судил об этом по возможным результатам: мысль о карабинере ассоциировалась у него с хорошей трепкой, которую Гутьеррес, вероятно, устроит своей дражайшей половине. С трудом Дотор встал на ноги, подошел к двери и, совсем забыв о нашем плутишке, стал смотреть в ту сторону, откуда должна была появиться сеньора София. Пипа только этого и нужно было. План у него уже созрел — вырядиться мертвецом. Нижние юбки, думал он, станут прекрасным саваном. К ним можно присовокупить один из покровов, по обету принесенный в дар на алтарь черного Христа, который находится в приходской церкви Санта-Мария. Эти покровы были настоящими саванами, висевшими на алтаре благодаря истовым убеждениям некоторых прихожан, уверовавших в свое исцеление. Не хватало только главного — если, конечно, предположить, что Пипа сумеет достать с алтаря покров,— не хватало маски. Неиссякаемая фантазия мальчика подсказала ему, что разноцветный череп на листе среднего формата как нельзя лучше может подойти для маски. Ничего не стоит сделать две дырки для глаз, языком промочить место, где должен находиться рот, а края надорвать, привязать веревку и закрепить на затылке. Как задумано, так и сделано! Раз! И Пипа вырвал из книги лист. Дотор не успел даже и головы повернуть на шум, а Пипа уже проскользнул у него между ног и помчался, прижимая к себе бумагу, в сторону приходской церкви, где намеревался дополнить свой костюм. Но дело это требовало недюжинной отваги. Первым препятствием, с которым ему предстояло столкнуться, была скрюченная параличом старуха Марипухос — цербер церкви Санта-Мария. Она ненавидела Пипа той же ненавистью, какой католик может ненавидеть еретика. Конечно же, она, свернувшись клубочком, точно мячик, находилась на святом полу паперти Санта-Марии. В складках надетых на ней лохмотьев стояла кружка для пожертвований, а в руках она держала костыли. Как только Пипа приблизился, старуха попыталась подняться, как бы готовясь к неминуемому сражению, к которому, кроме всего прочего, ее призывала несокрушимая вера. Не лишне напомнить, что Пипа подходил к церкви в не очень-то пристойном одеянии: по земле волочились забрызганные грязью нижние юбки, на лице была надета маска, которая, хорошо ли, плохо ли, но выглядела головой скелета. В таком виде нельзя, по крайней мере — не должно, входить в храм. Должно или не должно — Пипа не интересовало, а вот что было для него важно, так это сумеет или не сумеет он туда проникнуть.